Он выглядел жалко. Его не просто «помяли» при задержании — поработали с ним основательно. Лицо превратилось в багровую маску, нос был явно искривлен после сильного удара, на камзоле не хватало пуговиц. Но более всего я видел обиду. Ту детскую, когда ребенок попал под горячую руку родителя и отхватил ни за что.
Но тут-то было за что, как ни крути. Даже вот за такой бунт и то, что Алексашка проигнорировал мое завещание, которое, как оказалось, было.
Я молча взял со стола полотенце и медленно направился к Меншикову. Гвардейцы, стоявшие за спиной светлейшего князя, с приставкой «бывшего», мгновенно подобрались, их руки непроизвольно легли на эфесы шпаг.
Меншиков был со связанными руками, он казался безопасным, но от такого человека всегда можно было ждать прыжка — он мог вцепиться в горло зубами, ударить головой. Или даже толкнуть меня, чего могло бы хватить и для непоправимого.
Но я не чувствовал угрозы. Короткий сон вернул мне крупицу бодрости, и я знал: если этот коротышка — а по сравнению с моим нынешним ростом он был именно таким — дернется, я влеплю ему так, что он надолго останется изучать узоры на паркете.
Я подошел вплотную. Приложил полотенце к его окровавленному подбородку, а правой рукой резко, коротким и точным движением, перехватил его сломанный нос. Передо мной был величайший расхититель казны, авантюрист мирового масштаба, но вместе с тем — невероятно смелый воин и, что самое досадное, гениальный управленец.
Раздался отчетливый, сухой хруст. Я резко рванул кость в сторону, возвращая её на место. Тут же хлынула свежая, ярко-алая кровь.
— Приложи рушник, — бросил я грубо, — зажимай переносицу, курва ты сученная. Кровь должна остановиться.
Удивительно, но Меншиков выполнил команду с каким-то почти раболепным восторгом. В его глазах, заплывших от побоев, мелькнуло странное удовольствие. Перекошенное лицо Александра Даниловича застыло в гримасе облегчения: сам император прикоснулся к нему, сам вправил кость, не побрезговал «скотиной». Своими императорскими ручками. В этом была вся суть той эпохи — милость государя стоила любых унижений. Или тут работал и другой подход? Бьет, значит любит!
— Значит так, Данилыч, — начал я, понизив голос до вкрадчивого, опасного шепота. — Слушай меня сейчас всем своим существом. Слушай и думай, как шкуру спасать. Я тебе даже выбор дам.
Меншиков, все еще прижимая полотенце к лицу, замер. В ближайшие минуты решаться судьбы. И не только его, а и всей семьи.
— Ты вернёшь в казну всё. До последней копейки. Полтавские земли, деревни, что ты под себя подмял, и даже то, что я сам тебе дарил — всё вернёшь. А ещё…
Я замолчал, вглядываясь в его реакцию. Он не дрогнул. Более того, на его губах, испачканных кровью, промелькнула тень усмешки, которую он тщетно пытался скрыть. Эта наглость взорвала во мне остатки терпения.
— Не вздумай мне врать, что твой человек стрелял в меня не по твоему приказу! Хотел ты меня, сволочь, убить, насквозь тебя вижу, гниду казематную… Хочешь жить? Хочешь, чтобы дети твои не по миру пошли, а существовали достойно? Чтобы дочь твою я замуж выдал, а не в монастырем пожаловал, да самым строгим, Суздальским? Тогда сделаешь всё, что повелю. Из кожи вон вылезешь, а сделаешь!
Я сжал кулак прямо перед его носом. Внутри меня бушевал первобытный, праведный гнев. И нет, это не было эхо сознания покойного Петра Алексеевича — тот лишь оставил мне свои тени и обрывки эмоций. И не начало Гнева.
Это был мой собственный гнев. Я патологически, на биологическом уровне ненавижу казнокрадов. В тот момент мне хотелось только одного: видеть, как эта гнида корчится на колу, наслаждаться его предсмертными хрипами.
Но если бы мой разум всегда шел на поводу у таких легких расправ, если бы я не умел подчинять эмоции холодному расчету, я бы никогда не стал тем, кем был. Специалистом, за чьими услугами выстраиваются в очереди, устраивая аукционы щедрости. А сейчас мне нужен был не труп Меншикова. Мне нужен был его мозг, его связи и его деньги для спасения страны. И я заставлю его служить. Даже если для этого придется переломать ему все кости по очереди.
Ситуация была патовая. Управленцев такого масштаба, как Меншиков, в империи можно было пересчитать по пальцам одной руки, и то три пальца оказались бы лишними. Но оставить его в команде? Невозможно, категорически.
Доверие — это не кран с водой, его нельзя просто открыть заново после того, как трубу прорвало нечистотами. Если я сейчас прощу его, если дам ему шанс «исправиться», все увидят во мне не грозного императора, а капризную девицу с переменчивым настроением. Сегодня гнев, завтра милость — это путь к табакерке в висок. Власть должна быть последовательной, как движение ледника: медленной, но неотвратимой.