— Ты переведёшь мне все те средства, которые у тебя заложены в венецианском и лондонском банках, — чеканя каждое слово, продолжил я. — И в Амстердаме тоже. О твоих «заначках», Данилыч, мне доподлинно известно.
Радость от вправленного носа мгновенно испарилась с лица Меншикова. Офшоры восемнадцатого века — это были его «якоря» на случай шторма, его гарантия безбедной старости в изгнании. Услышать о них из моих уст для него было равносильно тому, как если бы я зачитал ему его собственный смертный приговор, подписанный самим Богом.
— Думал, скроешь от меня? Нет, — отрезал я и направился к столу.
Там стоял графин с водой. Я уже протянул руку, но замер. Внутренний голос, та самая профессиональная «чуйка», которая не раз вытягивала меня из безнадежных ситуаций в прошлой жизни, вдруг зазвенела тревожным набатом.
Чуйка — это ведь не магия. Это когда твой мозг, натренированный годами искать несоответствия, замечает какую-то мелочь: слишком поспешный жест Авдотьи, странный запах, чей-то слишком пристальный взгляд. Подсознание уже сложило пазл, но сознание еще не успело подобрать слова. В этом мире, где я — единственный заслон на пути к власти для десятков алчных группировок, «случайная» болезнь выглядела слишком уж своевременной.
— Опасность! — прямо возопила чуйка, а ее тревогу подхватило сознание.
Глава 13
Петербург. Зимний дворец
29 января 1725 года
— Замените эту воду, — громко приказал я, не оборачиваясь. — И принесите другую, с лимоном. А ещё… — я повернулся к дверям, — проверьте, откуда именно её набирают. Всю еду, что готовили для меня, и ту, что будут готовить — под строгий надзор. Каждое блюдо пробовать в присутствии караульного.
Василий Суворов, стоявший в дверях, недоуменно вскинул брови.
— Ваше величество, так ведь вкушают еду вашу… — начал было он.
— А ты, Суворов, лично удостоверься! — перебил я его, и мой голос зазвенел сталью. — И передай всем: я не просто занемог. Меня травили. И я намерен выяснить, чья это была рука.
Пусть думают, что я параноик. В моей прошлой жизни говорили, что если у вас паранойя, это еще не значит, что за вами не следят. Хемингуэй тоже не на пустом месте беспокоился о слежке. Все считали, что писатель выжил из ума, а после выяснилось, что ФБР действительно вело слежку. В политике паранойя — это форма гигиены.
Меншиков уже сидел на кровати, и его взгляд был прикован ко мне. В нем не было вызова — там была мольба, смешанная с глубочайшим потрясением, обидой. Он явно не понимал, откуда у меня такие познания о его тайных счетах. Для него я сейчас становился кем-то вроде пророка или демона, видящего сквозь стены и время. И это было мне на руку.
— И что будет тогда со мной? — хрипло спросил ворюга.
Я выдержал паузу. Мне хотелось, чтобы он прочувствовал каждую секунду своего падения. Моя совесть, терзаемая слабостью этого тела, требовала хоть какой-то компенсации.
— Если вернёшь всё до копейки… разрешу оставить дом под Москвой. Один. И генеральское жалованье. На хлеб с маслом хватит, на икру — уже нет. «Светлейшего» я у тебя забираю. Какой ты светлейший, Данилыч? Ты на тёмной стороне заигрался. Ты ведь понимаешь, что за это я тоже спрошу с тебя?
— Икру? — почему-то именно это вычленил Меншиков.
Мда… Икра нынче ну никак не показатель достатка.
— Вкушал ты когда икру заморскую, баклажанную? — спросил я и окончательно уничтожил понимание Алексашки что вообще про исходит.
Я подошел к нему вплотную. Меншиков попытался встать, но я оказался быстрее. Моя рука, еще дрожащая от недавней слабости, но подстегиваемая адреналином, вцепилась в его расшитый воротник. Я рывком подтянул его к себе, заставляя этого некогда всесильного временщика встать на носочки.
— Ты думал, я — тот, кого можно водить за нос? — прошипел я ему в самое лицо, чувствуя запах страха и пота. — Ты ошибся, Данилыч. Очень сильно ошибся. И теперь ты будешь выгрызать свое право на жизнь, выполняя каждое мое слово. Ты станешь моей ищейкой, которая будет искать чужие деньги с тем же рвением, с каким прятала свои. Сперва ты сдашь всех, кто был с тобой, кто дела вел дурно, воровал. Понял ли ты меня?
Я посмотрел на свои костяшки. Кожа на них лопнула, выступили капельки крови. Тело было слабым, и даже один точный удар отозвался тупой болью в суставах. Но эта боль была отрезвляющей. Она напоминала, что я еще жив, что я здесь и я действую.