— Яви милость, государь, ударь, убей своей рукой, но только не проси о чем не смогу тебе поведать.
Слова Меншикова о «милости» через побои вызвали у меня приступ глухой тошноты. Это рабство, впитанное с молоком матери, эта готовность целовать сапог, который только что выбил тебе зубы — вот что было истинной болезнью этой дворни, куда более страшной, чем любая лихорадка. Но сейчас мне было не до смены менталитета двора. Мне нужно было спасать границы.
— Умрёшь — значит, так тому и быть. Мёртвым ты мне тоже будешь полезен как назидание остальным, — отрезал я, отходя к столу. — Но лучше живи. Живи и грызи эту мерзлую землю, Данилыч.
Я взял перо, обмакнул его в чернильницу и, стараясь, чтобы рука не дрожала, быстро набросал несколько строк на листе плотной бумаги. Мой мозг лихорадочно выуживал из памяти всё, что я знал об истории освоения Сибири и Дальнего Востока. Нерчинский договор был позорным отступлением, мы потеряли Амур, так и не приобрели выход к океану. В моем времени это назовут «геополитической катастрофой». Сейчас это было просто кровоточащей раной на теле империи.
Но кто понимает это? Очень далеко ведь. А кругозор не такой уж и велик даже у самого опытного русского политика.
— Ваше величество… — Меншиков потряс головой, будто бы хотел все комплектующие под своей черепной коробкой сложить в нужную конструкцию. — Запутался я. Ты говоришь о том, чтобы сдал я все свое богатсво, опосля, кабы назвал всех, с кем воровал… А нынче? Амур? Река?
— Послушай меня внимательно, — я обернулся к нему. — Амур — это не просто река. Это хлеб для всей Сибири. Это путь к великому океану. Ты пойдешь туда не как ссыльный в кандалах, а как мой карающий меч. Соберешь все силы, чтобы встать там. Нужно? Заключишь договор с джунгарами. Нужно? С цинцами. Мне нужен результат.
Я подошел к нему снова, но на этот раз без агрессии. Взгляд мой стал холодным и расчетливым.
— Ты возьмешь с собой лучших инженеров, которых сможешь найти. Ты построишь там не просто остроги, а современные крепости. Артиллерию я тебе дам — ту, что ты сам закупал, самую лучшую. Джунгары? С ними веди тонкую игру. Обещай им союз против цинцев, но не давай им сесть себе на шею. Цинскому императору передай: Россия возвращается к своим берегам. И если они захотят войны — они её получат, но на моих условиях.
Я сделал паузу, вглядываясь в его лицо. Растерянность в глазах Меншикова постепенно сменялась чем-то другим. В нем просыпался старый авантюрист, тот самый «Алексашка», который начинал с продажи пирожков и закончил возведением городов. Масштаб задачи его пугал, но и пьянил. Дать ему Нерчинск — это всё равно что дать голодному волку целое стадо, но привязать волка на очень длинную и прочную цепь.
— Инструкции по сельскому хозяйству и постройке укреплений я дам позже, — продолжил я. — Ты получишь их перед отъездом. А теперь — вон. С глаз моих. Пока я не передумал и не решил, что кол — это всё же более надежный инструмент управления. Ты решаешь, Алексашка. Жизнь? Но отдать наворованное. Смерть?
Меншиков низко поклонился, показав удивительную гибкость и растяжку. На этот раз в его движении было меньше театральности и больше тяжелого осознания реальности. Он пятился к двери, не смея повернуться ко мне спиной.
— Умру за тебя, мин херц. Но исполню волю твою, — обречённо сказал Меньшиков.
Когда дверь за ним захлопнулась, я буквально рухнул в кресло. Сердце колотилось где-то в горле.
— Суворов! — крикнул я, не узнавая собственного голоса.
Василий вошел мгновенно. Его лицо было бледным, он явно слышал часть разговора.
— Готов служить, ваше императорское величество.
— Меншикова под домашний арест. Никаких встреч. Никаких записок. Как начнет говорить, доложить мне. Не бить более. Так и передай в Тайную канцелярию. Ты лично проследишь.
Я посмотрел на воду с лимоном, которую мне уже успели принести. Прозрачная жидкость казалась мне сейчас жидким пламенем.
«Значит, Амур, — подумал я, закрывая глаза. — Если Меншиков сделает невозможное, у России появится шанс на столетие раньше стать великой тихоокеанской державой. А если нет… что ж, по крайней мере, он умрет далеко отсюда, не мутя воду в столице».
Но сейчас меня волновало другое. Кто-то в этом дворце решил, что Петр Алексеевич зажился на этом свете. И этот «кто-то» всё еще был здесь, прятался за портьерами, улыбался в поклонах и, возможно, уже готовил новую порцию яда.
Паранойя? Нет. Это была обычная операционная среда для аудитора, попавшего в самый коррумпированный и опасный «холдинг» в истории. И я собирался провести в нем полную зачистку. Сначала — физическую, а потом — кадровую.