— Нет, не так… На дыбе я бы многое сказать и про тебя.
В этот самый последний момент где-то на дне его души действительно шевельнулись подголоски признательности за всю ту жестокую науку, которую преподал ему Толстой. У главы Тайной канцелярии появилось тягучее, не совсем понятное ему чувство неправильности происходящего.
Но Ушаков был профессионалом. Он умело, одним волевым усилием потушил эти жалкие угольки совести, что не позволяли сделать последнее движение кистью. А еще… Страх. Животный страх, что Толстой, если начнет говорить, то может сказать такое, что и Ушаков рядом на дыбу взойдет. Зачем такие риски?
— Ты хоть скажи мне, Петр Андреевич… — Ушаков чуть ослабил нажим стали.
Вокруг них хрустели кости, звенели сабли, гремели редкие, но оглушительные выстрелы из пистолетов. Люди хрипели, умирая на залитом кровью льду, но эти двое стояли в центре кровавого хаоса, словно бойня их абсолютно не касалась. Глядя в глаза человеку, которого собирался убить, Ушаков задал свой вопрос.
— Так вот скажи мне, а куда ты собирался уходить? Неужели по Финскому заливу хотел к шведу переметнуться? — жестко спросил Андрей Иванович.
Он задал этот вопрос не праздного любопытства ради. Ушаков уже просчитывал в уме, как будет писать отчет и о чем докладывать государю. Вокруг хрустели кости и звенела сталь, но глава Тайной канцелярии понимал: перебить абсолютно всех, кто находился в этом обозе, нельзя. За такую бессмысленную кровавую баню Петр Алексеевич обязательно спросит, а оправдываться Ушакову будет просто нечем. Ему нужны были четкие показания, конкретные обвинения, а не гора трупов.
— И не надейся, пёс, что я скажу, будто собирался уходить к шведу, — процедил сквозь зубы Толстой. — И ты ли заговорил про шведа? Словно бы я не знаю… А государь вообще знает, кто на самом деле готовил приговор его сыну? Все еще думает, что я? Зря… Я ведь только и грешен в том, что ленив оказался, что подписал все то, что ты принес. И нынче же ты меня убить возжелал. Какая ты дрянь, Андрейка…
Старик стоял на коленях. Острое лезвие ножа уже пропороло кожу на его шее, выпустив первую рубиновую каплю крови. Одно резкое движение кисти — и сонная артерия будет перерезана.
Но Толстой словно бы вообще не терял силы духа. Он держал спину ровно, всем своим видом показывая, что прожил яркую жизнь и оставил глубокий след в истории. Не успел он сделать лишь одного — не смог ввести в России правление «мудрецов». Совет, который, как он искренне считал, был способен стать самым честным и справедливым правительством. И в котором он, разумеется, видел себя на первых ролях. Петр Андреевич не собирался доставлять удовольствие своему бывшему ученику и умирать, моля о пощаде.
— Так куда ты шёл? — сухо переспросил Ушаков, чуть надавив лезвием.
Да, внутри все кипело у Андрея Ивановича. Мало кто знал, да никто по сути, кроме как Толстой, кто именно сделал все, чтобы был подписан приговор сыну Петра. Кто очернял Алексея, подсовывал ему нужных «болтунов». Зачем? Так вот за этим, чтобы в России не было четкого престолонаследия. И Толстой об этом знает, так как считал, что цели у них с Ушаковым одни — создать систему правления «мудрецов».
— Я собирался лишь отойти от Петербурга подальше, — дыхание старика клубилось паром. — А потом вывернуть на тракт и отправиться через Польшу в Священную Римскую Империю. Так что я, может, и предал государя… Но уж точно не вознамерился переметнуться к врагам России.
— А почему… — начал было задавать следующий вопрос Ушаков.
И тут же осекся. Внезапно он словил себя на мысли, что неосознанно тянет время. Что почему-то не решается сделать то самое, давно заученное и выверенное движение, чтобы закончить с этим делом и спешно отправиться во дворец на доклад к Петру Алексеевичу.
Хватит оттягивать неминуемое.
Словно скальпель в руках хладнокровного опытного хирурга, нож Ушакова без надрыва и особого усилия, одним коротким скользящим рывком сделал глубокий порез точно в нужном месте.
Темно-бордовая, густая кровь толчками стала выплескиваться из разорванной вены, заливая воротник кафтана. Толстой судорожно дернулся, инстинктивно прижал правую руку к горлу, пытаясь перекрыть выход уходящим жизненным силам. Но это было абсолютно бесполезно. Кровь хлестала сквозь его дрожащие старческие пальцы, падая на истоптанный снег.
Ушаков во весь рост возвышался над умирающим учителем. Над человеком, из-за политической игры которого нынешний глава Тайной канцелярии едва не лишился своего только-только появившегося шанса на власть при дворе. Да, это именно он, Ушаков, приказал втихую перебить людей Остермана. Это он намеренно дал Толстому возможность сбежать, позволив старику собрать слуг, родных, вывезти имущество и даже прихватить аглицкое золото. Всё ради того, чтобы захлопнуть этот капкан здесь, на льду.