— Умирай спокойно, Петр Андреевич, — тихо произнес Ушаков, не отрывая взгляда от глаз Толстого, которые стремительно мутнели, покрываясь предсмертной пеленой. — Я подумаю… И, возможно, продолжу твое дело. Что-то и мне перестало нравиться такое единоличное правление государя. Боярская Дума должна возродиться.
Ушаков отвернулся. И ровно в этот самый момент сидевший на коленях Толстой тяжело завалился набок. Глаза бывшего главы Тайной канцелярии потухли окончательно, уставившись в серое небо.
Ушаков с хрустом поднял руки вверх, потянулся. Он просто разминал затекшую от напряжения спину. Но если со стороны казалось, что он решил стать чуточку поближе к небесным райским кущам, то это было зря. Тут как ни подтягивайся, всё бесполезно. Ему впору было приседать, чтобы оказаться поближе к геенне огненной — туда, где самое место этому интригану, начавшему свою собственную жестокую игру.
Опустив руки, Ушаков холодным взглядом окинул происходящее вокруг. Кровавая сеча уже стихала. Он небрежным жестом поманил к себе оказавшегося неподалеку командира конных гайдуков. Тяжело дышащий казак с окровавленной саблей тут же подскочил к начальству.
— Заканчивайте здесь сами. Смертей больше не надо, — ровным голосом скомандовал Ушаков, утирая лезвие ножа о чей-то брошенный плащ. — Соберите всех выживших, отведите к ближайшему заставному посту у Петербурга и оставьте под строгой охраной гвардейцев. Письмо с распоряжением я сейчас напишу.
Бросив последний взгляд на тело учителя, Ушаков зашагал к коням. Сперва он отправился верхом, пробиваясь сквозь сугробы к берегу, а когда добрался до своих крытых саней, надежно спрятанных за деревьями на кромке залива, поспешил во дворец.
Ему определенно было о чем рассказать Петру Алексеевичу. Красивая, стройная и в меру кровавая ложь уже выстраивалась в его голове. Но прежде чем предстать пред светлые монаршие очи и докладывать о пресеченном побеге, следовало куда-то очень надежно припрятать ту самую кожаную папку, что Толстой так символично передал ему на льду.
А ведь там крылось всё. Вся изнанка их общих с Петром Андреевичем дел. Подробные росписи теневых схем, увод казенных денег, аккуратно задокументированные ложные обвинения, по которым нужные люди отправлялись на плаху или в Сибирь.
И самое страшное — там лежали свидетельства того, как сам Андрей Иванович Ушаков крайне нелестно, откровенно дерзко высказывался о первом лице империи. Пускай слова эти были сказаны в узком кругу и крепком хмелю, но бумага пьяного угара не передает. Для государя это стало бы чистым, бесспорным поводом для скорой расправы.
Полозья крытых саней с сухим визгом резали укатанный наст тракта. Возок подкидывало на ухабах. Андрей Иванович сидел в полумраке, плотно укутавшись в тяжелую медвежью шкуру. Он засунул тугую папку с листами прямо за пазуху кафтана.
Ушаков согревал собственным теплом те самые документы, которые по одному щелчку пальцев императора могли навек сделать его живое, пульсирующее кровью тело абсолютно холодным. Да еще и помещенным в наглухо заколоченный дощатый ящик, опущенный на пару метров в промерзшую петербургскую землю.
Он зачищал концы, искренне рассчитывая на то, что займет место рядом с государем, которое некогда принадлежало Меншикову.
Глава 14
Петербург. Зимний дворец.
29 января 1725 года.
Что бы я ни делал, как бы ни пытался сосредоточиться на мыслях, взгляд то и дело цеплялся за этот хрустальный графин с водой, который ранее стоял на краю стола. В мыслях по прозрачному пузатому стеклу по-прежнему сползала тяжелая капля конденсата.
Кому нужно меня травить я понимал. Тут хватает подозрений. Тот же Меншиков мог закладок оставить много. Иностранцы, опять же. Для них Петр, тот, который может обратить внимание на океанский флот и активно включиться в колониальную гонку, не нужен. Личные мотивы могут быть у многих.
Меня занимал вопрос скорее иного порядка: а как сделать так, чтобы не травили, не стреляли, чтобы служба охраны первого лица работала, а недруги убоялись действовать? И таких спецов, как я посмотрю, тут нет.