Я хмыкнул, подойдя к столу, где был до этого злополучный графин, исполняясь жаждой. Вот налил бы с него воды сейчас. Хорошо, что отдал на проверку. И если… То Авдотья? Может Грета? Прокопович с Остерманом? Круг подозреваемых не так и велик.
Бестужев озвучил ровно то, что я и сам прекрасно понимал. Именно этот железобетонный аргумент мне выкатят старые бояре, если я начну спрашивать их мнения. Вооруженные, умеющие убивать мужики без куска хлеба — это прямая дорога к бунту.
Я поставил на место пустой стакан, выдохнул разочарованно, отмечая суховея во рту. Но к работе…
— Земли хватает. Никто покушаться на помещичье, если земли обрабатываются, не станет. Но на пустынные земли… — сказал я.
Если в начале двадцатого века в европейской части России возникнет катастрофическая ситуация с нехваткой пахотных земель, то сейчас подобного дефицита и в помине не наблюдалось. Тем более что я собирался создать огромный Земельный Фонд под своим непосредственным, ручным контролем.
Я подошел к большой карте империи, развернутой на специальном столе. Пётр Алексеевич, мой реципиент, конечно, сильно сузил права Русской православной церкви. Вот, даже патриарха избирать запретил, Синод вместо него учредил. Однако огромные, бескрайние земельные угодья, насколько я успел узнать из отчетов, всё ещё находились в глухом владении монастырей.
Провел пальцем по плотной бумаге карты. Я был не против, чтобы так оно шло и дальше. И земля принадлежала бы монастырям. На этом этапе вполне можно обойтись без кровавой и масштабной секуляризации церковных владений. Зачем плодить врагов в рясах? Им и так придется со многими моими новшествами и поворотами в религиозной политике смириться. Но в отношении землепользования я собирался жестко, огнем и мечом, внедрить один лозунг: ни пяди необработанной земли.
Если у монастыря есть кому пахать — крестьяне, сами монахи с мотыгами да с плугами выйдут на работы, наемные люди — пусть земля остается за ними. Но если нет? За то короткое время пребывания в этой эпохе я уже успел выяснить: по всей матушке-Руси стоят сотни монастырей, вокруг которых земля просто тупо зарастает бурьяном. Простаивает. Но при этом пузатые церковники ни под каким видом не хотят отдавать её государству.
И мой предшественник знал об этом. Мало того, он даже собирал сведения в своих поездках, от губернаторов, вот… от Меншикова. Так что не мудрено было бы, если он прожил еще лет пять. Ряд монастырей точно лишились бы своих земель.
Я сжал кулак и глухо ударил костяшками по нарисованной карте. Отдадут. Никуда не денутся.
— Так что при помощи нового, казенного земельного фонда непременно сыщутся те пустующие десятины, которыми можно будет наделять отслуживших. Бумагу возьми, закончилась, еще писать станем, Андрей Петрович, — я снова мерил шагами кабинет, заложив руки за спину. — А что до того, что рекрут, дескать, от сохи отвыкнет и землю обрабатывать не сможет… Так насильно никто в поле гнать не станет. Токмо лишь по их желанию и воле. Чувствует в себе мужик силу, понимает, что руки помнят, как на земле работать — пусть работает. А государство ему на первых порах подсобит: наделит землей, даст корову со двора, сруб поставить поможет.
Я сыпал аргументами, но по факту — я не спорил с Бестужевым. Я словно бы вел диалог с самим собой. Это был классический мозговой штурм вслух, попытка нащупать слабые места, проговорить идею, чтобы понять: правильно ли я всё же поступаю, или такая реформа для этой дремучей системы преждевременна?
Червь сомнения точил изнутри. Почему раньше, в моей истории, подобного в России никто не делал? Почему никто из венценосцев не озаботился тем простым фактом, что государство может в лице бывших рекрутов получить невероятно серьезную, вооруженную и лояльную опору на местах? Они же обеспечат такое правильное, жесткое воспитание своих детей, что ни о каких пугачевщинах и революциях даже речи быть не сможет.
То есть были такие примеры, например, поляки усаживали на земли так называемых «осадников» — бывших офицеров.
К тому же, как мне казалось, человек, оттрубивший на суровой воинской службе пятнадцать лет, намертво привыкнет к армейской дисциплине, к порядку. Он вполне может стать организованным элементом в деревне. Одно это будет способствовать тому, что такой мужик не сопьется, не пойдет по миру с сумой. Он сможет постоять за себя перед любым зарвавшимся соседом и со временем превратится в крепкого, зажиточного хозяйственника — кулака в хорошем смысле этого слова.