Это ли не путь к освобождению от крепостничества? Да, такой себе, скажем, что есть шоссейная, но ты решил пройтись по болотам и лесам. Но главное, что на месте не стоишь, двигаешься.
— Посему, — я остановился у окна, — учредить в каждом полку обязательное обучение для старослужащих, коим до выхода в отставку год-два остается. Рассказывать и показывать, как правильно пахать землю по новым методам, как растить скотину, ну и прочие премудрости ведения крепкого хозяйства. Записал?
— Не можно, ваше величество, никак не можно, с вашего позволения… не гневитесь, — сказал Бестужев.
Я притянул свой палец ко рту в жесте. Чтобы он молчал. Было важно, чтобы именно я догадался почему нельзя такое осуществлять.
— Оттого, что Вотчинная коллегия в Москве? А сам Алексей Григорьевич Долгоруков, президент этой коллегии, там же, на службе? — спросил я.
И понял… Это клоака. Вот где навозная яма, которую разгрести, как считал Петр Великий, невозможно. Он принял закон о наследовании, который вызвал негодование у элит, но понял что еще один шаг в сторону ограничения дворян… Бунт? Потому и не переводил из Москвы единственную коллегию вне Петербурга, Вотчинную.
Но я не собирался забирать исконные земли у бывших бояр. Кстати… а ведь Долгоруков официально с титулом «боярин». А вот что присвоили незаконно…
Еще я не стал говорить Бестужеву — да и вообще пока никому в этом времени не озвучивал — одну глобальную, стратегическую мысль. Было у меня четкое понимание: если Россия в ближайшее время не добьется абсолютной победы на юге и не вырвет с корнем саму опасность со стороны Крымского ханства, ни о каком серьезном рывке в развитии империи можно и не мечтать.
Дикое поле, бескрайние черноземы, будущий Донбасс, залежи угля, металлы и очень много чего еще «вкусного», скрытого под землей — всё это должно быть нашим. Безоговорочно. Сюда и нужно селить боевитых крестьян, да и ружья оставлять им, что-т о вроде военных поселений делать, или казачьих станиц. Кстати, и противовес казачеству хороший.
Я снова, уже в который раз за этот час, подошел к столу и уставился на то место, где ранее стоял хрустальный графин с водой.
Я резко развернулся, сделал несколько быстрых шагов в сторону тяжелой дубовой двери, распахнул ее и высунулся в коридор, рявкнув:
— Дежурного офицера ко мне!
Через секунду передо мной вытянулся гвардейский майор Петр Салтыков.
— Воду пробовал кто? — спросил я.
— Отправили в крепость за смертником, ваше величество. Медику Блюментрост сказал, что вероятность имеется, что вода травленная. Или прикажете кому выпить? — поедая меня глазами спрашивал Салтыков.
Вот так решить судьбу человека, который продегустирует и с немалой вероятностью помрет? Нет, нельзя, даже мне.
— Майор, а кто сегодня отвечает за пробы моей еды и питья? — тихо, но с металлом в голосе спросил я.
— Никак нет, не могу знать, ваше императорское величество! — браво, поедая меня преданным взглядом, отчеканил он.
— Должен, Салтыков… Должен!
— С того, как вы перестали есть, прислугу кухонную прогнали, собирают сызнова, — снова браво, громко, чеканя каждое слово.
Вот только эта показная гвардейская лихость сейчас показалась мне до зубовного скрежета неуместной.
— Мне ответы точные нужны, майор, а не лихие заходы с выкатыванием глаз, — холодно осадил я его. — Прислугу мою. Зови ее сюда. Живо. Ничего не говори про яды. Скажи только, что еду давно жду нужную мне. Ты же никому не сказал про воду?
— Блюментросту, ваше величество, боле никому. И он не скажет. Это жа покушение…
— Выполнять мою волю, — гаркнул я и, дописывающий мое имя Бестужев, дернулся и поставил кляксу на документе.
Майор побледнел и испарился. Я прикрыл дверь. И вообще, какого черта так долго готовится моя еда? Прошло больше часа с тех пор, как я отослал на кухню их жирные разносолы с супами и потребовал принести нечто простое. Неужели на огромной императорской кухне не нашлось горсти обычной гречки и куска жареной печени?
Словно услышав мои мысли, в дверь тихо постучали. В кабинет скользнула уже не моя личная служанка, уличенная в предательстве, но женщина, которую я также имел возможность видеть. Возможно, она также была приближенна к обслуживанию моих покоев. В руках она держала тяжелый серебряный поднос, накрытый белоснежной салфеткой. Оттуда вкусно пахло жареным мясом.
Я не смотрел на поднос. Я смотрел ей в глаза. Только бросил взгляд на то, что еще одна служанка, заглянув в покои, выскочила, но вернулась почти моментально и с новым графином с водой.
Бестужев… не его это сцена.