И в ту же секунду меня словно ударило током. Мощнейший электрический заряд — или же концентрированный заряд той самой воли, который только что был занят проталкиванием крика, — словно бы перезапустил весь этот огромный, изношенный организм. Сердце дернулось и забилось с пугающей силой.
А вместе с жизнью вернулась и боль.
Та самая скручивающая, ослепляющая боль внизу живота, которая еще недавно заставила великого императора кричать сутками напролет, пока он не сорвал голос. Боль, испугавшая и сломившая того человека, который владел этим телом до моего прихода.
Сознание прежнего Петра Алексеевича, к моему легкому сожалению — я даже на мгновение почувствовал какую-то странную ответственность перед ним, — было во многом разрушено. От его личности почти ничего не осталось. Лишь только я, мое современное «я», да небольшие, разрозненные сгустки чужой памяти. Они висели в сознании, словно забытые файлы, хаотично разбросанные на рабочем столе компьютера: чтобы узнать, что внутри, к ним нужно еще дотянуться мысленной «стрелочкой» и кликнуть. Только жалкие, обрывочные осколки великой жизни.
В комнату зашли. Я тут же попытался прикинутся мертвым. Ведь если это тот же Алексашка Меншиков, того и гляди, что добьет, придушит подушкой. Но нет, это была женщина, прислуга.
— Свят, свят, свят! — истошно заголосила женщина.
С трудом сфокусировав зрение, я увидел служанку-портомою. Она уже больше минуты с брезгливой обреченностью пыталась вытянуть из-под меня мокрые, насквозь провонявшие мочой и уже не только ею, но и гниющим телом грязные простыни. Услышав мой голос, баба рухнула на колени, выронив тряпье, и в ужасе уставилась на ожившего мертвеца.
К этому моменту я уже был немного приподнят на подушках. Упершись двумя огромными, костлявыми руками, которые предательски тряслись и подкашивались от слабости, я, стиснув зубы, всё-таки смог подтянуть свое тяжелое тело. Сил едва хватило, чтобы сесть хотя бы полусидя и полностью оглядеть царскую опочивальню.
Еще один персонаж появился. Отнес, видимо, скотина, награбленное из моих ларцов, вернулся на свой пост.
— Вас ист дас⁈ Так быть не есть! Так не мочь быть! — в панике пробормотал, отшатнувшись от кровати, доктор Блюментрост, напрочь забывая русскую речь. А ведь родился же в России.
Знания стали расплываться, соединяться с тем, с каким багажом пришел в это тело.
Этот тучный немец, лейб-медик покойного — а теперь уже не очень — императора, носил огромный напудренный парик, чьи искусственные локоны спускались чуть ли не до его изрядного живота. Сейчас этот живот ходил ходуном от ужаса.
Блюментрост суетливо и истово крестился. Причем в состоянии абсолютного шока он явно путался, в какую сторону нужно совершать крестное знамение и как вообще держать пальцы. Сложив руку каким-то нелепым троеперстием, он осенял себя крестом то слева направо, то справа налево.
Так, на всякий случай. И по-католически, и по-протестантски, и по-православному. Мало ли, к какому обряду сейчас больше прислушивается Господь Бог, когда мертвецы вдруг начинают рычать и требовать жизни. И это, на секундочку, человек сугубо ученый, первый президент будущей Академии наук и светило европейской медицинской мысли!
— Где все? — хрипло спросил я, тяжело обводя комнату помутневшим, но осмысленным взглядом.
В опочивальне было слишком пусто для такого момента. Казалось, что вот буквально недавно, еще какую-то минуту назад, у этого смертного одра толпились люди. Здесь точно должна была быть Катька-шаболда — моя «любимая» женушка, бывшая портомоя и просто подстилка кабацкая, Марта Скавронская. Тут же, утирая крокодиловы слезы, должен был тереться и ее верный подельник, Алексашка Меншиков, Данилыч.
А сколько еще тех самых «Птенцов Петрова»? Вот так умирают великие люди, забытыми, под звуки выстрелов и криков гвардейской толпы за окном, уже делящими наследие. Пока царь-батюшка изволил корчиться в предсмертных муках, все пошли делить власть, подкупать гвардию и кроить империю по своим лекалам.
Ну что ж. Сюрприз будет.
А я ведь в школе не штаны протирал. Историю проходил от и до, учился как-никак на золотую медаль. Да и потом, живя в Питере, если у тебя в целом есть хоть какая-то минимальная тяга к познанию окружающего мира, не знать в деталях историю того же самого Петра Великого — это как жить в Сочи и не знать ни единого слова по-армянски. Нонсенс. Я знал, кто должен стоять у его смертного одра и что произойдет в империи в ближайшие часы.
— Батюшка наш… Ваше амператорское величество… А как же такое возможное-то? Никак Господь вас с того света вернул? — запричитала приходящая в себя служанка.