Я оперся костяшками пальцев о столешницу, чувствуя, как внутри закипает глухая, темная злоба.
Кто еще так сильно расстроился от того факта, что я выжил после недавней болезни? Кто настолько отчаялся, загнан в угол или, наоборот, вконец обнаглел от собственной безнаказанности, что готов пойти ва-банк? Кто решился покуситься на самое, мать его, святое, что только есть в этой, повязанной на сакральности власти империи?
На мою жизнь?
Глава 15
Петербург. Зимний дворец.
30 января 1725 года
Сегодня день прям очень насыщенный. За полночь, я в трудах. Выданные мной распоряжения позавчера, вот, только сегодня исполняются. Казалось, что уже можно ложиться спать, даже нужно, а я работаю. Однако то, что сейчас происходило назвать работой может только такой черствый человек, как я. Хотя и черствость что-то отступает, выпячивая наружу неведомое… человеческое.
Я стоял, опершись обеими руками о массивный дубовый стол, и молча смотрел на этого маленького волчонка. Мальчишка лет десяти, не больше, исподлобья зыркал на меня. В его светлых глазах плескалась такая концентрированная, недетская ненависть, что, казалось, дай ему сейчас в руки кинжал — он не раздумывая кинется на меня и всадит клинок прямо в горло.
Тут же была и моя внучка.
Наталья в свои десять лет выглядела пугающе взрослой. Ублюдочная мода восемнадцатого века, заковывавшая детей в жесткие корсеты и тяжелые парчовые платья, делала ее похожей на фарфоровую куклу, маленькую копию взрослой фрейлины. Но куклой она не была.
У нее было узкое, породистое лицо с тонкими, аристократичными чертами, доставшимися от матери-немки из древнего рода Вельфов. Бледная, почти прозрачная кожа, на которой резко выделялись темные дуги бровей. Но главное — это были ее глаза. Не по-детски серьезные, глубокие, с затаенной печалью и настороженностью загнанного зверька. В этих глазах читался ум, совершенно не свойственный ее возрасту.
Она стояла идеально прямо, сложив тонкие ручки на животе, и смотрела на меня в упор. Без слез, без страха, но с инстинктивной готовностью в любую секунду заслонить собой брата. В ней чувствовалась стальная, скрученная пружина. Маленькая женщина, вынужденная стать матерью своему брату в этом змеином гнезде, где каждый первый вельможа спал и видел, как бы использовать сирот в своей игре.
Если в Наталье преобладала холодная немецкая стать, то мальчишка был пугающе красив какой-то ангельской, почти девичьей красотой. Светло-русые, вьющиеся крупными кольцами волосы (обошлось без пудреного парика), нежный румянец на щеках, изящный, тонко вылепленный нос и огромные, ясные глаза. Он был одет в богатый камзольчик из синего бархата с кружевным жабо, которое уже успел где-то слегка помять — выдавая непоседливую мальчишескую натуру.
Но сквозь эту хрупкую, картинную внешность херувима уже сейчас, как острые камни сквозь весенний снег, проступала дикая романовская порода. Упрямый, тяжеловатный подбородок — точно такой же, как тот, что я сейчас видел в зеркале. Капризно изогнутая линия губ. В его взгляде, метнувшемся на меня, страх перед грозным дедом-тираном мешался со скрытым, пока еще неосознанным высокомерием принца крови. Волчонок. Красивый, избалованный, недолюбленный и смертельно опасный в будущем волчонок.
Они стояли передо мной — темноволосая, строгая девочка-старушка и золотоволосый, нервный мальчишка. Последняя законная кровь империи.
Взяв трость, я медленно, стараясь не делать резких движений, обошел стол и приблизился к нему. Глухой стук дерева о паркет гулял по притихшему кабинету. Я склонился, протянул руку и пальцами осторожно приподнял упрямый подбородок мальчишки, заставляя смотреть мне прямо в глаза. Затем перевел взгляд на стоящую рядом с ним родную сестру. Наталья Алексеевна вытянулась по струнке. В свои юные годы она выглядела слишком серьезной и по-женски измученной.
Как может быть усталой женщина, всю себя посвящающая воспитанию ребенка. Уволить к чертовой матери всех нянек и мамок, которые занимаются воспитанием этих детей. Они же предоставлены сами себе и живут в своем мире на двоих.
Я не знаю, что в этот момент на меня накатило. Трудно понять, откуда вдруг взялись эти пронзительные, сбивающие дыхание эмоции. То ли остаточная память тела самого Петра Великого прорвалась сквозь мою броню, то ли просто человеческая жалость ударила в голову…