Но я бросил трость. Она с грохотом покатилась по полу. Я просто сгреб в охапку этих двух замерших от ужаса сирот и крепко прижал их к своей груди. В носу предательски защипало, я ощутил, как на глаза наворачиваются горячие слезы.
Так мы и стояли. Я обнимал их, чувствуя, как загнанно бьются два маленьких сердца под дорогим бархатом. Наталья, моя внучка, боязливо, очень медленно, словно ожидая удара, всё же подняла худенькую ручку и неуверенно положила ее мне на плечо. А вот Петруша не сдался. Он стоял как деревянный солдатик, с опущенными вдоль туловища руками, до побеления костяшек сжимая свои маленькие кулачки.
Внезапно в абсолютной, звенящей тишине кабинета послышалось отчетливое шмыганье носом. Это не выдержал один из рослых, закаленных в боях гвардейцев Преображенского полка, стоявших у дверей — тех самых, что и привели ко мне Петра Алексеевича. Здоровенный детина, наверняка рубивший шведов и гонявший в хвост и в гриву персов, сейчас стоял навытяжку, смотрел в потолок и пытался незаметно смахнуть покатившуюся по усатой щеке слезу.
— Нынче… нынче всё будет иначе, — хрипло, сглотнув ком в горле, произнес я, отстраняясь. Я взял их за руки и усадил за малый стол у окна.
Там уже возвышались горки сладостей. В этом времени «конфектами» называли вообще всё: от засахаренных фруктов и леденцов до того, что впоследствии назовут изысканными пирожными. Перед их приходом я потребовал принести в кабинет абсолютно всё сладкое, что только можно было найти на дворцовых кухнях и в кладовых.
А учитывая тот факт, что моя драгоценная, ныне опальная женушка Екатерина Алексеевна была маниакальной сладкоежкой и ни в чем себя не ограничивала, поедая сахар едва ли не пудами — сладостей во дворце хватало с избытком.
Петр Алексеевич, затаивший справедливую обиду, проигнорировав марципаны, не отрываясь смотрел на свою сестру. Выглядящая не по годам мудрой, она явно была для молодого Петруши непререкаемым авторитетом, матерью и единственной защитой в этом враждебном мире. Они были круглыми сиротами. Их родная мать умерла сразу после родов Петра. А отца…
Отца убил дед. Так уж получалось, что по факту, своими собственными руками, я — точнее, прошлый владелец этого грузного тела — уничтожил своего же сына. И как не обращался я к памяти реципиента, и не понял, насколько все же приговор Алексею был справедлив.
Нет, там было за что пожурить сына, может отправить пожить в каком имении под Петербургом. Вот только не казнить, точно. Его удавили… Когда я пребывал во Гневе, сделали это.
— Жить теперь будете подле меня. Во дворце. Ни в чем нужды не зная, — сказал я, и тут же внутренне поморщился.
Нужно было срочно учиться разговаривать с ними мягче. Мой голос, привыкший отдавать команды полкам и рубить головы на плахе, прозвучал тяжело и глухо. Словно я не опеку предлагал, а зачитывал им смертный приговор.
Мальчишка вздернул подбородок. Его глаза потемнели.
— Это ты убил моего отца? А бабушку мою запер в монастыре? — ледяным, звенящим голосом спросил Петр, бросая мне в лицо самое страшное обвинение.
— Петруша, нельзя! Молчи, я же тебя просила! — в панике зашептала Наталья, вцепившись тонкими пальчиками в рукав брата.
Ее губы задрожали, она смотрела на меня с неподдельным, парализующим испугом, ожидая, что сейчас император взорвется яростью.
— Нет. Я не убивал своего сына, — медленно, разделяя каждое слово, ответил я.
И в этот момент я даже сам не знал: соврал я сейчас, или сказал правду? Исторический парадокс бился в моем мозгу. Ведь юридически, в сознании прежнего Петра, он сына не убивал. Он судил и казнил государственного преступника, наследника Российского престола, который предал этот самый престол и сбежал к врагам.
А еще где-то глубоко на подкорке билось убеждение, что царевича Алексея попросту оклеветали, подставили те самые вельможи, что сейчас делили власть. Да, если бы сам Алексей вдруг не показал себя таким строптивым, не стал бы в открытую перечить отцу, публично упрекая его во всех грехах…
Я тяжело вздохнул. Впрочем, за какими бы красивыми государственными формулировками, высшими смыслами и интересами империи я сейчас ни прятал это детоубийство — преступление свершилось. И теперь я считал своей первостепенной задачей провести хоть какую-то работу над ошибками. Искупить этот страшный проступок прошлого хозяина тела.
— Я накажу тех, кто по-настоящему убил моего сына и вашего отца, — глядя прямо в немигающие глаза мальчика, пообещал я. — Я уже разбираюсь с этим. И наказываю их. Страшно наказываю.