Но до того, как мое сознание влезло в это грузное, больное императорское тело, Петр лежал при смерти. Вся элита уже начала делить власть. И теперь на службе тупо никого нет. Приказы уходят в пустоту.
Как их заставить? Очень просто. Так, как это делали в России испокон веков.
— Салтыкова ко мне! Живо! С чего он долго так… — рявкнул я так, что пламя свечей метнулось в сторону.
Майор Петр Салтыков, как оказалось, обретался неподалеку. Уже привезли из Петропавловской крепости смертников для пробы отрав. Разогнать нужно всех докторов и аптекарей, что не могут узнать об отраве и без напрашивающегося жестокого метода.
— Ты должен быть при мне! Что не велю, находи тех, кто исполнит, — отчитывал я Петра Салтыкова.
По сути, сейчас, вместо нормальной воинской службы его уделом сейчас было работать моей личной цепной собакой и тенью — по крайней мере, пока я принудительно отправил генерала Матюшкина отдохнуть от дворцовых интриг.
Салтыков поедал меня преданными глазами, всем своим видом демонстрируя, что всю жизнь мечтал только о том, чтобы выполнить любое мое, даже самое кровавое задание.
— Значит так… Бери гвардейцев. Много, — жестко, чеканя каждое слово, приказал я. — Шли конные разъезды ко всем президентам коллегий. Ко всем присутствующим в Петербурге членам Святейшего Синода. Ко всем сенаторам. Поднимай их с перин, вытаскивай из любовниц, мне плевать. Все они должны явиться пред очи мои завтра поутру! В полном составе. А кто не явится — того буду считать государственным предателем. Окромя тех, кто доподлинно докажет свою предсмертную немощность или находится за сотни верст от столицы. Исполнять!
Ни говоря ни слова, лишь коротко, по-военному рублено кивнув, Салтыков круто развернулся на каблуках и полетел исполнять приказ. Или нет… что-то застыл, думает. Нет, пошел…
Я смотрел ему вслед. Хотелось верить, что этот хотя бы исполнителен. Что он не зайдет сейчас в соседнюю караулку, не выдохнет тяжело и не шепнет кому-нибудь из офицеров, дескать: «Император в горячке совсем умом тронулся, пойду-ка я спать, ибо приказы его выполнять себе дороже». Вряд ли, конечно, Салтыков на такое решится, но… в этом гадюшнике всякое быть может.
Тяжело выдохнув, я снова склонился над столом и стал лично помогать Бестужеву раскладывать бумаги по той новой нумерации, которую сам же только что и изобрел. Хотелось поскорее закончить с этим дерьмом и пойти в покои к внукам — по-любому Наталья с Петрушей уже должны были как-то договориться между собой.
Я только потянулся к очередной стопке прошений, как в коридоре раздались гулкие, торопливые шаги. На пороге кабинета, тяжело дыша, возник Матюшкин.
— Почему ты еще здесь⁈ Какого черта не исполнил порученное⁈ — грозно сдвинув брови, прорычал я. Рука сама легла на набалдашник трости.
Я уже был готов не просто отчитывать этого фаната, а отправить его прямиком в казематы Петропавловки.
— Прошу простить меня, ваше императорское величество! — генерал Матюшкин шагнул вперед, протягивая руку. — Отдохнул я. Прошло уже много время, поспал, повидал жену… Премного благодарен. Готов служить.
— Ну коли так… Служи, — удивился я такому рвению.
— Ваше императорское величество, я вернулся, ибо из пыточной Тайной канцелярии дознаватели срочно передали признание. От той самой… от служанки вашей, отравительницы.
Я замер. Трость осталась стоять у стола. Я молча шагнул к генералу и вырвал из его пальцев серый, изрядно помятый лист бумаги, от которого едва уловимо пахло сыростью подвалов, потом и чужим животным страхом.
На листе неровным, торопливым почерком писаря (видимо, записывали со слов прямо у дыбы) было выведено буквально с десяток строк. Я впился в них глазами.
Прочитав признание до конца, я, признаться, сильно удивился. Или… нет? Пожалуй, в глубине души я именно чего-то подобного и ожидал. Странно, конечно, в этом времени слышать такие расклады. Мне очень не хотелось произносить эту избитую фразу из будущего, не хотелось огульно обвинять без стопроцентных доказательств, но факты, выбитые из служанки Авдотьи, кричали сами за себя.
Я медленно опустил лист бумаги на стол. Взгляд устремился куда-то сквозь Бестужева и Матюшкина, в темноту петербургской ночи за окном.
— Англичанка гадит, — тихо, но с отчетливой, ледяной ненавистью произнес я.
Глава 16
Петербург. Зимний дворец.
29 января 1725 года. Вечер.
Я стоял и смотрел с лист признания Авдотьи. Бестужев, так и не решившийся подойти ближе, вытянул шею, пытаясь рассмотреть текст признания. Салтыков же стоял как вкопанный, ожидая приказа — хоть вешать, хоть рубить головы.