Я еще раз перечитал эти кривые, пахнущие кровью и сыростью строки.
Авдотья не была политическим гением. Обычная дворцовая прислуга, глупая и жадная. В признании значилось, что яд ей передал некий аптекарь из Немецкой слободы, Иоганн. А вот самому Иоганну щедро заплатили люди, говорившие с сильным акцентом и носившие камзолы из сукна, какое шьют только в Лондоне. Заплатили новенькими, тяжелыми английскими гинеями с профилем короля Георга.
Британия. «Владычица морей» внимательно следила за тем, как Россия, сокрушив шведов, прорубает окно в Европу и строит мощный флот на Балтике. И перспектива того, что безумный русский царь, оправившись от болезни, двинет свои армии дальше — в Персию или Индию, — пугала джентльменов в Лондоне до икоты. Смерть Петра решала для них все проблемы разом: империя неизбежно погрузилась бы в кровавую грызню за трон, а флот сгнил бы у причалов Кронштадта.
— Ваше императорское величество… дозволено ли будет узнать? — осторожно, словно ступая по тонкому льду, подал голос Бестужев.
Я медленно перевел взгляд на будущего канцлера. Он умен. Чертовски умен. В моем времени он станет мастером дипломатических интриг. Пора начинать его ковать.
— Читай, Алексей Петрович, — я бросил измятый лист на стол.
Бестужев подошел, склонился над бумагой. Его глаза быстро забегали по строчкам. Тонкие губы плотно сжались.
— Островитяне… — тихо резюмировал он, выпрямляясь. — Хотят смуты, ваше величество. Хотят чужими руками пожар в нашем доме устроить. Если это всплывет, будет международный скандал. Война.
— Скандала не будет, — ледяным тоном оборвал я его. — Потому что всплывать пока нечему. Салтыков!
Майор вытянулся в струну.
— Бери самых надежных людей. Прямо сейчас, в ночь, скачите в Немецкую слободу. Аптекаря Иоганна взять тихо. Без шума, без стрельбы, чтобы ни одна собака не гавкнула. Мешок на голову — и в Тайную канцелярию. В глубокий подвал. Если он умрет до того, как я сам его допрошу — я сниму с тебя шкуру, майор. Выполнять.
Салтыков исчез за дверью, а потом и послышался топот копыт уходящего отряда гвардии, быстрее, чем догорела свеча.
Я тяжело опустился в кресло. Тело, еще не до конца оправившееся от болезни, ломило. Сердце билось тяжело, с перебоями. Но спать было нельзя. Завтрашнее утро должно стать переломным.
— Алексей Петрович, — я посмотрел на Бестужева. — Помоги мне переодеться. И вели подать крепкого кофе.
— Ваше величество, но ночь на дворе… Вам бы в опочивальню… — рискнул возразить секретарь.
— Ты много говорить стал, Бестужев… Я сказал — кофе! Если слышишь дурно, то говорят в далекой Сибири такие шаманы живут, что уши прочищают быстро, — рыкнул я. — И достань из сундука мой старый мундир полковника Преображенского полка. Никаких парчовых камзолов и французских кружев. Завтра я буду говорить с ними на языке, который они понимают лучше всего. На языке силы.
Ну а пока переодеваться буду, приложу вареную луковицу. Слышал, что она может гнойники подчищать еще. Буду ли когда полноценным человеком?
Был вечер, а дел столько, что на несколько рабочих дней хватило бы.
— Пойду я к внукам нынче схожу, — сказал я, потом усмехнулся. — Хоть и ночь тут сиди, а дела в порядок по чину приведи. И чтобы по утру у меня на столе были все бумаги от всех коллегий.
Петербург. Дом Юсуфовых.
29 января 1725 года. Ночь.
В этой потаенной комнате необъятного дворца князя Григория Дмитриевича Юсупова всё утопало в густом, малахитовом цвете. Пусть древний род давно принял православие и верой и правдой служил империи, но в крови старого князя всё еще жила непреодолимая, подсознательная тяга именно к этому оттенку — священному цвету его далеких мусульманских предков.
Однако длинный дубовый стол, установленный в центре малой залы, резко ломал эту изумрудную гармонию. Он был накрыт тяжелой скатертью из алого шелка. При свете дрожащего пламени десятков свечей этот пунцовый шелк казался свежей, еще не свернувшейся лужей крови. Словно зловещий символ тех кровавых и страшных мыслей, что сейчас роились в головах людей, собравшихся за этим столом.
Князь Алексей Григорьевич Долгоруков, его юный сын Иван Алексеевич, граф Иван Толстой и сам хозяин дома, князь Юсупов… Они ждали. Ждали только одного человека, без которого этот смертельно опасный разговор не мог быть начат. Ждали Остермана.
Стол буквально ломился от изысканных яств. Центральным блюдом, возвышавшимся на огромном серебряном блюде, был традиционный для этого дома восточный плов с бараниной, источающий густой аромат шафрана и зиры. Рядом высились горы золотистого чак-чака, с которого густыми, тяжелыми каплями сочился янтарный мед. Но к еде никто даже не притронулся. От собравшихся за столом вельмож — пусть и фигурально, но почти физически осязаемо — сочились желчная злоба, липкий страх и абсолютное взаимное недоверие.