— Мы так и будем в рот воды набравши сидеть? — глухо, сдерживая клокочущее раздражение, спросил хозяин дома, Григорий Дмитриевич.
В полутьме коридора, за тяжелыми бархатными портьерами, застыла его юная дочь, Евдокия Григорьевна. Осторожно выглядывая из-за угла, она вглядывалась в лица гостей пронзительными карими глазами. Девочка тихо вздохнула. Она слишком хорошо знала своего отца, знала малейшие интонации его голоса и язык тела. От того звериного напряжения, что сейчас сквозило в подрагивающих плечах ее отца, почитаемого в доме как божество, Евдокии стало физически больно и страшно. Интуиция кричала ей уйти. Развернувшись, она подобрала юбки и быстро, бесшумно посеменила прочь по коридору. Сейчас в этом крыле дворца вершились дела, за которые рубили головы на плахе, и это было точно не время для детских забав и подглядываний за гостями.
Тяжелые двери наконец отворились. В залу, кутаясь в теплый плащ поверх дорогого камзола, медленно, шаркая ногами, вошел вице-канцлер Российской империи — Генрих Иоганн Фридрих, он же Андрей Иванович Остерман.
Едва он опустился на стул, тяжело дыша, тишину разрезал звонкий, нетерпеливый юношеский голос:
— Скажи свое слово, Андрей Иванович! Что нам делать? — горячо потребовал княжич Иван Алексеевич Долгоруков.
Его молодость, граничащая с импульсивным отрочеством, требовала сиюминутных, быстрых и радикальных решений. Ивана изнутри распирала дикая гордость от того факта, что он допущен за этот покрытый алым шелком стол, что он сидит на равных с сими прославленными, седыми мужами, вершащими судьбу государства.
Князь Алексей Григорьевич Долгоруков медленно повернул голову и посмотрел на сына. В этом ледяном, тяжелом отцовском взгляде читалось недвусмысленное предупреждение: *«Заткнись. Ты ведешь себя неуместно»*. Юноша вспыхнул, но покорно опустил глаза.
Остерман тем временем достал батистовый платок и зашелся сухим, надсадным кашлем. Он кутался в свой плащ, всем своим видом демонстрируя крайнюю степень физического истощения.
— А что мне сказать… больному да убогому? — слабым, дребезжащим голосом произнес Андрей Иванович, промокая платком губы. — Уж уши мои плохо слышат интриги ваши… Глаза мои плохо видят, кто куда метит. Тяжко мне говорить, горло воспалилось, того и гляди Богу душу отдам. Я бы и вовсе не пришел, да только обещался вам…
Он врал. Все присутствующие знали, что этот гениальный немец врет, как дышит. Болезни Остермана всегда обострялись именно в тот момент, когда нужно было принимать смертельно опасные политические решения.
Резкий, хлесткий звук разрезал тягучую атмосферу залы — это князь Голицын с сухим щелчком захлопнул свою серебряную табакерку.
— Оставь этот площадной театр для безродных денщиков вроде Меншикова, Андрей Иванович, — голос Дмитрия Михайловича прозвучал надменно и холодно, как удар стали о лед.
Голицын медленно оперся руками о край стола и чуть подался вперед. Свет свечей выхватил его высокий, изборожденный морщинами лоб и жесткую линию презрительно искривленных губ.
— Мы здесь собрались не для того, чтобы микстуры тебе выписывать. Государь очнулся. И если он в разуме, то скоро начнет сносить головы, не разбирая чинов. А посему кончай юродствовать. Раз уж пришел — говори прямо, с чем пожаловал, пока наши шеи еще не примеряют пеньковые шарфы на шею. Что замышляет император?
— Да кабы знать наверняка, так и сказал бы, — неуверенно отвечал Остерман.
— А ты, как я посмотрю, и нашим, и вашим⁈ Всем разом угодить собрался, Андрей Иванович⁈ — басовитым, полным ярости голосом прорычал Юсупов, резко привставая со своего резного стула.
— Бам! — Тяжелый, унизанный перстнями кулак князя с чудовищной силой обрушился на ни в чем не повинную столешницу.
Жалобно звякнул дорогой саксонский фарфор, испуганно зазвенел хрусталь, подпрыгнуло фамильное столовое серебро. Красное вино выплеснулось из кубков на красную скатерть, сливаясь с ней.
— А ты сел бы, князь, — процедил сквозь зубы граф Иван Петрович Толстой, не меняясь в лице. — Или мне тоже по столу кулаками колотить прикажешь? Уймись. Брата моего убили. Меня самого давеча арестовать хотели, едва с собаками не пришли, да пока я отговорился, время выторговал. Но решать надо прямо сейчас, а не посуду бить.