Остерман, не обращая внимания на ярость Юсупова, требовательность Голицына, медленно оперся руками о подлокотники и начал тяжело подниматься со стула. Он брезгливо поправил кружевные манжеты.
— Пойду я, пожалуй, — тихо, но абсолютно членораздельно произнес Андрей Иванович. Воцарилась мертвая тишина.
— А ну сядь! — угрожающе прошипел Юсупов, и рука старого рубаки инстинктивно дернулась туда, где на поясе должна была висеть сабля.
Остерман выпрямился. Вся его напускная старческая немощь и болезненность мгновенно испарились. Из-под полуопущенных век сверкнул холодный, расчетливый и беспощадный взгляд человека, который переживет их всех.
— И все же пойду я, — жестко, чеканя каждый слог и глядя прямо в налитые кровью глаза горячего восточного человека, хозяина этого дома, ответил вице-президент иностранной коллегии и еще секретарь императора, Генрих Иоганн Фридрих Остерман. И в его голосе прозвучала сталь, о которую в этот вечер разбилась вся ярость заговорщиков.
Генрих Иоганн Фридрих — он же Андрей Иванович Остерман — уже тысячу раз пожалел, что вообще принял приглашение явиться на этот тайный ужин. Впрочем, просто взять и отказаться от общения с этой могущественной группировкой сановников — тех, кто всерьез вознамерился вершить судьбу Российской империи, — он физически не мог.
До сегодняшнего дня план казался логичным. Собрание затевалось не против Петра Алексеевича, а как подготовка к его неминуемой смерти. Болезнь государя казалась фатальной, и аристократия собиралась объединить силы против временщика Меншикова и жены императора, Екатерины.
И главным вопросом должен был стать о престолонаследии. Петра Второго многие собравшиеся не желали. Они же все сделали, чтобы убили сына Петра Первого. Тот же Голицын замазан в этом грязном деле. И, как видно, повестка собрания резко изменилась.
Сегодня Остерман, имевший свои уши везде, четко осознал страшную правду: Петр жить будет. Император пошел на поправку. А значит, у всех, кто сейчас собрался за этим залитым вином столом, скоро начнутся катастрофические проблемы. Особенно если тайные ночные сборища продолжатся.
— Если никто из вас не осмеливается сказать то, что каждого гложет, то это сделаю я! — глухо прорычал князь Григорий Дмитриевич Юсупов, постепенно входя в мрачный, разрушительный раж.
Впрочем, этот старый воин уже давно не испытывал страха. Сейчас князь тяжело обвел взглядом не побледневших заговорщиков, а полутемную залу, выискивая в тенях пронзительные карие глаза. Единственным слабым местом этого каменного, жестокого мужчины была его юная дочь. Но глаз в темноте коридора не было. Девочка, Евдокия, уже благополучно скрылась в своих покоях, чтобы читать при свечах очередную французскую книжку — любила она это дело до беспамятства. Юсупов облегченно выдохнул: того, что сейчас прозвучит, ей слышать нельзя.
— Ты взаправду сядь, Андрей Иванович, — чуть более миролюбивым, но зловеще-тягучим голосом произнес князь Алексей Григорьевич Долгоруков. Он не сводил с вице-канцлера тяжелого, гипнотического взгляда. — В одной телеге едем. И коли уж ты решил быть подле живого Петра Алексеевича, и при этом не рассориться с нами — тут выбирать нужно. На двух стульях не усидишь.
Остерман явно растерялся и был не в своей тарелке. Обычно подобных промахов этот гениальный кукловод не допускал: Остерман каждый свой шаг просчитывал на десять ходов вперед. Он вообще не собирался сюда приходить. Но стоило ему выйти засветло из Зимнего дворца, как его карету жестко, без лишних слов перегородили вооруженные верховые люди Долгорукова. По сути, вице-канцлера доставили на эту встречу под конвоем. И теперь ему нужно было срочно доказать свою полезность, чтобы не выйти отсюда с перерезанным горлом.
— Рассказывай, Андрей Иванович. Не томи, — Долгоруков подался вперед, сцепив на скатерти унизанные перстнями пальцы. — Каких указов нынче потребовал Петр Алексеевич на смертном одре? Чего удумал?
— А может, мы делом займемся, да примем Петра вновь? Может, хватит интриги плести? Государь-то жив! — почти умоляюще проговорил Андрей Иванович Остерман, всё еще стоя у своего стула.
— Принять вновь? Опомнись, немец, — брезгливо уронил князь Дмитрий Михайлович Голицын, холодно разглядывая вице-канцлера, словно неприятное насекомое. Его аристократическое лицо оставалось похожим на непроницаемую посмертную маску. — Государь жив, это верно. Но государь этот одержим бесом самовластия и презрением к древним родам. Если мы сейчас по-рабски склоним головы и распустим наше собрание, то завтра поутру он отдаст нас всех на расправу своему пирожнику Меншикову… Пусть не ему, он тоже на дыбе, но иным безродным псам из Тайной канцелярии. Наша цель неизменна — спасти империю от гибельного произвола. И если для спасения Отечества нужно надеть на монарха крепкую узду Верховного тайного совета, ограничив его власть законом, — мы это сделаем. И ты нам в этом поможешь, Андрей Иванович. Иначе из этого дома ты не выйдешь.