Остерман затравленно огляделся. Выхода не было. И тогда он выдернул чеку.
— Да вот… Спрашивал он меня давеча, — Остерман понизил голос до хриплого шепота, — как отнесутся видные помещики да знатные люди, у которых земли хватает, если… крепостное право в империи отменить. Совсем.
Он бросил эту гранату прямо под ноги присутствующим.
Свирепая тишина повисла над столом. Да лучше бы настоящая пороховая граната разорвалась сейчас в этом зале, разметав хрусталь и баранину, чем то ледяное негодование, что мгновенно вскипело внутри этих людей. Отменить крепостное право⁈ Оторвать крестьян от земли⁈ Император окончательно сошел с ума от горячки! Ибо как еще можно объяснить тот факт, что Петр собрался покуситься на самое священное, на основу основ государства — на право древних родов распоряжаться жизнями и судьбами своих рабов?
Каждый из присутствующих владел чуть ли не целыми губерниями. Алексей Долгоруков и его клан контролировали, почитай, едва ли не треть земель от Москвы до Твери. Юсупов владел столь чудовищными наделами и десятками тысяч душ, что считался одним из богатейших людей в России, уступая в роскоши разве что светлейшему князю Меншикову. Терять всё это, отпускать мужика на волю, разрушать вековой уклад они не собирались ни при каких обстоятельствах.
— Да кто же ему в этом безумии помощником будет, если мы все разом откажемся это исполнять⁈ — взорвался граф Толстой, побледнев от бешенства. — Как можно крестьян освободить⁈ Это же разорить всю страну в одночасье! Бунт разинский накликать! С ума ли сошел император, или вовсе это уже не Петр Алексеевич, а бес в него вселился⁈
— Постойте, господа! Государь прямо не собирался отменять крепостничество! — испуганно пошел на попятную Остерман, выставляя перед собой сухие ладони. — Он лишь спрашивал меня, как вы к этому можете отнестись… Мысли вслух…
Но его уже никто не слушал. Распаленные крепким вином и животным страхом за свои богатства, вельможи вскочили с мест. Перебивая друг друга, краснея от ярости, они оскорбляли государя самыми последними словами, кляли его на чем свет стоит, вспоминая и его происхождение, и его безумные реформы.
А Остерман, сжавшись на своем стуле, лишь молча водил глазами. Он всё запоминал. Цепкий мозг вице-канцлера мотал на ус каждое сказанное слово, каждую измену, чтобы, вернувшись домой, дословно изложить всё происходящее на бумаге в тайном доносе. Разумеется, деликатно опустив тот факт, что именно он и спровоцировал эту бурю.
Внезапно шум оборвался.
Григорий Дмитриевич Юсупов, словно черная гора, навис над столом. Его лицо потемнело, вены на шее вздулись толстыми канатами.
— Убить! — страшным, низким рыком выплюнул он и сокрушительным ударом кулака вновь впечатал свою ярость в дубовую столешницу.
Слово было сказано. Обратного пути больше не было.
От автора:
Он очнулся в теле психолога элитного лагеря для трудных мажоров. Избалованных сынков ждёт очень плохое лето.
https://author.today/reader/577126
Глава 17
Петербург. Зимний дворец.
31 января 1725 года.
Тяжелые, окованные медью двери поддались с протяжным, болезненным скрипом. Оставив перепуганную моим неожиданным поведением охрану за порогом, я шагнул в полумрак детских покоев. Здесь пахло жженым воском, сухими травами и тем особым, спертым теплом, какое бывает только в спальнях, где спят дети с расшатанной психикой.
Моя правая рука инстинктивно сжала набалдашник массивной трости. Я старался ступать мягко, перенося вес на здоровую ногу, левая что-то побаливала, чтобы стук дерева о паркет не разорвал тягучую тишину.
Первой я навестил Наталью Алексеевну. Десятилетняя великая княжна лежала на широкой кровати под тяжелым бархатным одеялом. Заметив мое приближение, девочка дернулась и неестественно резко сомкнула веки, старательно отыгрывая спящую красавицу. Я криво усмехнулся в усы. Умная девка. Инстинкт самосохранения в этом змеином гнезде у нее уже выработан на уровне рефлексов: притворись ветошью, когда хищник рядом.