— Да как услышал я… — заскрипел Ягужинский. Голос его надтреснуто сипел, словно генерал-прокурора только что достали из сырого гроба. Он прижал пухлую руку к груди, преданно пуча слезящиеся глазки: — Как услышал я, Ваше Императорское Величество, как кричите вы в ночи, как больно вам… так и не смог выдержать муки этой внутри себя! Прошу простить меня, государь! Но уж так люблю тебя, так страшусь потерять, что не совладал с собой… горем залил…
— Пьянице только повод дай, — холодно, без единой эмоции отрезал я.
Пафосная, слезливая тирада разбилась о мой тон, как стеклянный кубок о каменный пол.
На Ягужинского у меня были огромные планы. В моей шахматной партии он должен был стать той самой «третьей силой», цепным псом, который будет смотреть за происходящим в Сенате и вокруг трона. Оставить контроль над ситуацией исключительно на откуп Остерману с его интригами или Тайной канцелярии — я просто не мог. Тем более, у меня крепло четкое убеждение: эти двое в любой момент могут начать мутить воду уже против меня лично. Мне нужен был противовес. И этот противовес сейчас едва держался на ногах. Свой вес на чуть удерживает.
Я перевел тяжелый взгляд за спину Ягужинского.
— Генерал, — негромко обратился я к Михаилу Матюшкину. Командир гвардейцев стоял в дверном проеме, напряженный как струна, и поедал меня глазами, ожидая приказа. — Вот это чудо — отправить в одну из дальних комнат. Приставить к дверям караул. Чтобы ни шагу за порог и чтобы ни капли вина, даже если будет умолять.
Матюшкин коротко кивнул.
— Как проспится — давать обильно воду. Накормить горячим куриным взваром. Привести в человеческий вид, а к полудню — доставить ко мне в кабинет. Головой за него отвечаешь.
— Ваше Императорское… ик! — попробовал было возмутиться или поблагодарить Ягужинский, пошатнувшись вперед.
Но я лишь брезгливо мотнул рукой в сторону двери. Генерал Матюшкин, не церемонясь, подхватил грузное тело обер-прокурора под мышку и поволок в коридор. Двери закрылись. Воздух в кабинете, казалось, стал чище.
Может, к полудню этот свинтус хоть немного оклемается. Именно тогда ко мне должны будут явиться сенаторы и все ключевые люди империи. Собрание акционеров, черт бы их побрал.
Я с тяжелым вздохом вновь опустил взгляд на разложенные бумаги. Взгляд зацепился за знакомую фамилию в финансовых сводках. Граф Иван Алексеевич Мусин-Пушкин. Президент Штатс-контор-коллегии. Государственный казначей. Человек, который выдавал деньги на все эти сомнительные проекты.
Ирония ситуации заключалась в том, что Мусин-Пушкин был в числе тех, кто в 1718 году поставил свою подпись под смертным приговором царевичу Алексею. И именно за это (а заодно и за казнокрадство) я, едва очнувшись в этом теле, приказал его арестовать. Мне об этом доложили еще вчера: казначей сидит в камере.
Я горько усмехнулся, потирая пульсирующие виски. Отличный ход, ничего не скажешь. Главный бухгалтер империи в темнице ждет палача. Значит, вызывать его сюда и спрашивать, откуда взялись эти цифры, кому и почему он выдавал средства — бесполезно. В его бумагах сейчас сам черт ногу сломит, а под пытками он признается хоть в финансировании марсианской экспедиции, но баланс мне не сведет.
Придется разгребать эти Авгиевы конюшни самому. Каждую гребаную цифру.
Матюшкин сдал обер-прокурора на руки гвардейцам, приказав отволочь его в одну из дальних, глухих комнат Зимнего дворца, а сам бесшумно вернулся в мой кабинет.
— Говори! — жестко потребовал я, глядя на вытянувшегося во фрунт генерала.
— Ваше Императорское Величество, — отчеканил Матюшкин. — У въезда в Зимний стоят первые сани с добром от светлейшего князя Меншикова. Свозят и золото и бумаги. Там же челяди много топчется, из тех, что близки к Петру Андреевичу Толстому. У них свои обозы, что пригнали сюда еще вчера. Все на морозе мерзнут, ждут вашей воли. Тама и детишки есть.
— За Ушаковым послали? — перебил я, пропуская информацию о взятках Алексашки мимо ушей. Сейчас меня интересовала Тайная канцелярия.
— Так точно. Но прибыл нарочный от него. Сообщил, что Андрей Иванович Ушаков скоро явится сам. Он… — генерал запнулся, отведя взгляд. — Он застрял, государь. Брал при попытке бегства в Швецию Петра Толстого. А после и прислал сюда все те обозы, что были с загубленным Толстым.