Я медленно привстал из-за стола. Обошел его, тяжело опираясь левой рукой на полированную столешницу. Замер, чувствуя, как холодный сквозняк тянет по ногам.
— В Швецию Толстой бежал? — тихо переспросил я. — Не ты первый мне это говоришь.
Задумался. Стоит ли мне считать старого лиса Толстого таким непроходимым кретином, что он вдруг решил метнуться к откровенным врагам? К шведам, у которых после Северной войны к России и лично к Петру такая ненависть, что более злого места для эмиграции не сыскать во всем мире? Да я был на двести процентов уверен: если бы опальный глава Тайной канцелярии решил бежать, Стокгольм он выбрал бы в самую последнюю очередь. Скорее в Китай бы подался или в Османскую империю! Но вероятнее всего в Священную Римскую империю. У него там должны быть связи.
Значит, Ушаков лжет. Он усиливает эффект преступлений Толстого. Для чего?
— Как Толстой был убит, знаешь? — мой голос прозвучал как лязг затвора.
Матюшкин сглотнул.
— Нарочный сказал… оказал вооруженное сопротивление при аресте. Зарублен.
Я прикрыл глаза. Я приказывал взять Толстого живым! Именно об этом шла речь. Мне нужен был этот старый интриган в цепях, чтобы выпотрошить из него все схемы заговора. А теперь он мертв. И оказал сопротивление?
Какая дешевая, несусветная чушь! Неужели у шестидесятилетнего Петра Толстого в рукаве была спрятана целая армия, или хотя бы рота отборных головорезов, чтобы он рассчитывал на успех в бою с гвардией Ушакова? Нет. Ушаков просто ликвидировал своего начальника, чтобы спрятать концы в воду и самому занять место главного инквизитора империи.
— Генерал, — я поднял на Матюшкина тяжелый, ледяной взгляд. — Отправь полуроту солдат. Найдите Ушакова. И приволоките его ко мне за шкирку. Как нашкодившего кота. Оружие отобрать прилюдно.
В глазах фанатично преданного Матюшкина мелькнуло сомнение. На секунду, не больше, но я заметил. И это было правильно. Арестовывать и тащить силой фактически нового главу госбезопасности — шаг рискованный. Но мне именно сейчас нужно держать ухо востро и стравливать этих цепных псов между собой.
Пусть Ушаков озлобится на гвардию и лично на Матюшкина, чьи люди будут бесцеремонно заламывать ему руки. Мне не нужен самостоятельный волкодав, решающий, кому жить, а кому умирать. Империи, а точнее мне — ее генеральному директору — нужен слепой исполнитель моей воли.
— Исполнять! — рыкнул я. Генерал испарился.
Я потер лицо руками и, прихрамывая, вышел из кабинета в небольшой холл. И тут же остановился.
Прямо передо мной, в полумраке коридора, стояли вице-канцлер Остерман и мой новый фаворит Бестужев. Они толкались плечами, шипя друг на друга, словно портовые шлюхи, обозленно споря о том, чья очередь первой заходить в кабинет к императору.
— Оба ко мне! — рявкнул я так, что хрусталь в канделябрах задрожал.
Я развернулся и захромал обратно. Они ввалились следом. Замерли передо мной плечом к плечу, переминаясь с ноги на ногу, словно нашкодившие школьники в кабинете директора.
— Андрей Иванович, — я впился взглядом в бледное, невыразительное лицо Остермана. — Почему тебя не было вчера ночью? Подагра замучила? Или ты решил, что уже состарился и предпочитаешь спать, пока вокруг трона режут глотки? Как продвигается дело, которое я доверил тебе?
Мой голос давил, расплющивая его волю. Остерман нервно сглотнул, скосив глаза на Бестужева.
— Есть тайна превеликая, Ваше Величество, — вкрадчиво зашептал вице-канцлер. — Которую я жажду поведать тебе. Но… наедине.
Я перевел взгляд на Бестужева.
— Алексей Петрович. Выйди.
Бестужев побледнел, сделал несколько шагов назад, не смея повернуться ко мне спиной, и скрылся за дверью, плотно притворив створку.
— Говори!
Глава 18
Петербург. Зимний дворец.
31 января 1725 года
Остерман сказал, так сказал… Что? Боятся Петра? Головы, мол, рубил налево и направо. Да, я это знаю, что рубил и даже порой самолично, как во время доследования в деле Стрелецкого бунта 1698 года. Однако, как я посмотрю, к концу правления Великого, взросла поросль вельмож, которые не так чтобы и тряслись от одного взгляда монарха. Иначе как это понимать, что меня горстка вельможных аристократов задумала убить?
Слова Андрея Ивановича были тихие, вкрадчивые, падали в тяжелую тишину моего кабинета, словно капли яда в кубок с вином. Признаться, слушая его доклад о тайном собрании высших вельмож империи, где всерьез обсуждалось мое физическое устранение, я замер в глубоком внутреннем недоумении.