Я смотрел на бледное, невыразительное лицо Андрея Ивановича, на его вечно прищуренные, прячущие истинные мысли глаза, и ловил себя на парадоксальной мысли: то ли мне его прямо сейчас в кандалы заковать да на дыбу вздернуть, то ли снять с груди орден и повесить ему на шею.
Казалось бы, такие противоположности не могут уживаться в одном решении, но, как говорится, есть много в мире такого, что неподвластно нашим мудрецам. Остерман сдавал заговорщиков с потрохами, но при этом явно вел свою, многослойную игру.
— Ты был там! — грозно сказал я, прикладывая тяжелую, с металлическим набалдашником трость к столу. — Ты не остановил их!
Остерман смутился, но быстро взял себя в руки.
— Так для того и ходил, кабы разведать все, ваше величество.
— Держи своих друзей близко, а врагов еще ближе, — изрек я.
— Великая мудрость, ваше величество.
А мне тут в голову пришла мысль, воспоминание из фильмов и тех книг, что читал. И нет, не по эпохе Петра, а как действовал некий петербургский генерал-губернатор Пален при Павле Петровиче. Тот чиновник так же был на собрании заговорщиков и лил елей в уши доверчивого императора, что, мол, для того и ходит, дабы знать их всех в лицо. Вот только… Пален и возглавлял заговор в ходе которого Павел был забит до смерти.
Так что ухо в остро держать нужно. Кадровый вопрос… не стоял бы он остро, то просто всех под нож, да с новыми людьми строить величие России. Так где же набрать столько грамотных и не запятнавших себя опытных чиновников?
Я вызвал к себе Шафирова, который сейчас в ссылке в Нижнем Новгороде. Я призвал еще и Волынского. Который тоже казнокрад, но, когда я изучал опыт управления в исторической ретроспективе, обратил внимание, что этот чиновник прям поднял Казанскую губернию и был очень эффективным. Я жду к себе Миниха, но это больше инженер все же…
Но когда они еще доедут. Тут не сел на самолет и в тот же день уже под моими дверями. Тут неделями можно ехать и не успеть.
И вот тут я поступил так, как никогда, ни при каких обстоятельствах не сделал бы настоящий, исторический Петр Великий. Услышав о готовящемся покушении, прежний хозяин этого тела взорвался бы яростью, начал бы крушить мебель дубинкой, орать, брызгая слюной, и немедленно кликнул бы палачей. Я же не стал поддаваться эмоциям. Холодный рассудок современного человека сковал поднимающийся в груди гнев. Я лишь непроницаемо кивнул, принимая к сведению тот факт, что меня собираются убить.
Эту информацию еще предстояло тщательно проверить. Остерман — тот еще паук в центре паутины. Этот клубок змей нельзя рубить сплеча. Мелькнула жестокая мысль: а не скормить ли самого Андрея Ивановича тому самому блистательному собранию мужей, которые до конца не отдают себе отчет, в какую пропасть они толкают Российскую империю?
Выйти и сказать:
— Господа, вот, Остерман мне рассказал…
И все… посмотреть, как пауки друг друга едят.
Но на сегодня была назначена одна очень важная встреча. Вот там и разыграем первый акт этого спектакля. В голове уже созрела изящная комбинация: как одним махом смахнуть все фигуры с шахматной доски вице-президента коллегии иностранных дел.
Я должен загнать его в такие условия, чтобы этот интриган был вынужден прижаться ко мне, искать моей защиты, словно замерзший котенок, пущенный с мороза в дом, а не крутить интриги за моей спиной, выискивая более выгодные позиции. Ведь сейчас, особенно после того, как Андрей Иванович потерял трех своих бойцов, только я и могу обеспечить ему безопасность.
Тишину разорвал скрип открывающейся двери. На пороге, вытянувшись во фрунт, замер мой ординарец.
— Ваше Величество, господина Меншикова привели, — чеканя шаг, доложил Василий Суворов.
Я медленно перевел взгляд на Остермана.
— Иди, Андрей Иванович, — я небрежно, почти лениво махнул рукой на дверь. — Иди и считай конфискат всё по совести. А Александр Данилович тебе в этом святом деле поможет.
— Конфи…
— Возвращенное в казну из сворованного, — уточнил я.
Надо было видеть лицо Остермана в этот момент. Я не знаю, что потрясло его больше: то ли моя пугающе спокойная реакция на страшную тайну о заговоре, то ли тот абсурдный факт, что слова «Меншиков» и «совесть» прозвучали в одном моем предложении. Остерман побледнел, его обычно непроницаемая маска треснула. Он выходил из моего кабинета донельзя озадаченным, растерянным, почти сломленным.
Шах и мат. Не сказать, конечно, что я великий мастер подковерных дворцовых игр, но в своей прошлой жизни, работая кризис-менеджером, я насмотрелся всякого. Там, в корпоративных войнах, против меня часто плели такие интриги, что впору детективы писать. И для выживания компании, для спасения активов, порой приходилось принимать предельно жесткие, нестандартные решения.