Я плотнее запахнул соболя, пряча усмешку. Мой план был дьявольски хорош. Кто лучше всего, до последней полушки, проконтролирует изъятие наворованных богатств светлейшего князя? Разумеется, сам Александр Данилович! Именно он станет тем самым идеальным, цепным ревизором, который насмерть перегрызет горло любому, кто попытается засунуть свою грязную лапу в «его» конфискат.
Это же чистая психология корпоративного управления! Если уж государь потребовал вернуть всё имущество, то Александра Даниловича просто насмерть задушит жаба, если хоть один канделябр, пусть даже не золотой, а захудалый серебряный, осядет в карманах проводящих обыск офицеров. В казну отдать куда как сподручнее, чем такому же вору, но еще не наказанному императорским правосудием.
Так что я был абсолютно уверен: всё, что нажито непосильным воровским трудом Александра Даниловича, дойдет до государевой казны в целости и сохранности. Если в реальной истории, даже при том, что половину имущества Меншикова банально разворовали те, кто его арестовывал, казна пополнилась миллионами, то сейчас, под параноидальным надзором самого Данилыча, я выбью из него сумму, равную как минимум двум годовым бюджетам Российской империи.
— Ещё бы только понимать, сколько это, бюджет, в точных цифрах — бюджет России… — глухо пробурчал я себе под нос.
То, что присланные мне финансовые отчеты представляли собой хаос, а дебет с кредитом не сходились даже в фантазиях казначеев, доводило мой разум управленца до состояния белого каления.
Я повернулся к стоящему неподалеку офицеру.
— Салтыков!
— Готов служить, Ваше Величество!
— Остаешься здесь. И смотри в оба, чтобы всё было по чести. Если Меншиков вопит, что не хватает какого-то канделябра — берешь солдат, едешь и переворачиваешь всё вверх дном, пока этот канделябр не найдут. И так со всем скарбом. Если хоть одна полушка уйдет мимо казны — спрошу с тебя лично. Понял?
— Так точно, государь! — вытянулся Салтыков.
Долго стоять на морозе становилось некомфортно. Ледяной ветер с Невы пробирался даже сквозь соболя. Окинув взглядом толпу на набережной, я вдруг почувствовал острый укол жалости. Современной, несвойственной этому веку жалости. Люди — извозчики, солдаты, писари — сутки мерзли у телег и карет, ожидая начала работы по изъятию ценностей.
Но я подстелил соломку заранее. Еще утром я отдал жесткое распоряжение: откровенно малых детей (а их в этой суматохе хватало) выхватить из толпы, завести в людские, обогреть у печей и накормить горячей кашей. Остальным, кто мерз на улице, прямо сейчас раздавали хлеб из военных пекарен. Пусть едят. Подобная милость государева для этих людей — абсолютная, шокирующая диковинка. Прежний Пётр Великий, мысля масштабами континентов, никогда не опускал взгляд до таких мелочей, как замерзший ребенок в толпе. Хотя солдат и своих слуг оберегал все же.
Снег скрипнул под тяжелыми шагами.
— Ваше Величество, — раздался за спиной голос Степана Апраксина. — Вы просили немедленно доложить, когда все соберутся в тронной зеле. Заговор… то есть, господа вельможи ожидают.
Я медленно, словно ледокол, ломающий льдину, повернулся к нему. Глянул исподлобья, прямо в глаза.
— Степан Фёдорович… — голос мой прозвучал обманчиво тихо, но с металлической, режущей нотой. — А где сейчас твой отчим?
Апраксин побледнел так стремительно, что, казалось, слился со снегом. Его глаза расширились, спина инстинктивно вытянулась в струну.
— Не могу знать, Ваше Императорское Величество! — гаркнул он не своим, сорванным от внезапного ужаса голосом.
По всей видимости, глава Тайной канцелярии Ушаков продолжал мутить воду. Он так и не соизволил появиться перед моими светлыми очами. Мне доложили, что в казематах Петропавловской крепости его тоже не было.
Сбежал? Исключено. С чего бы такой матерой гончей бежать? Напротив, по всем законам жанра следовало ожидать, что он примчится ко мне, пуская слюну восторга, с победными реляциями: дескать, изловил главного злодея империи Петра Толстого, но тот, увы, оказал отчаянное сопротивление при аресте и потому был случайно заколот. Концы в воду.
Но Ушакова не было. И вот тут мне до одури хотелось посмотреть на реакцию Андрея Ивановича. Взглянуть в его водянистые глаза в тот момент, когда я спрошу о пропавшем начальнике сыска. По мимолетной дрожи век, по напряжению скул понять, в чем именно он мне сейчас лжет. В то, что этот многоликий Янус будет говорить мне исключительно правду, я не верил уже сейчас, хотя еще не услышал от него ни единого слова оправдания.