— Сука, — процедил я сквозь зубы и, не глядя, с оттягом пнул Кардигана тяжелым, окованным металлом носком ботфорта под ребра.
В повисшей тишине отчетливо, тошнотворно хрустнула кость. Посланник булькнул и снова отключился.
— Первое, — я чеканил слова, глядя поверх голов. — Повелеваю: с сего дня прекратить любые сношения с английской Ост-Индской компанией. Все аглицкие корабли в наших портах немедленно арестовать и досмотреть с пристрастием на предмет связи с оной компанией! Пока я не получу предложений, извинений и свою виру, не бывать более торговле.
Я не такой уж и не понятливый, чтобы разрушить торговые отношения с Англией. Вот только мы им сейчас нужны больше, чем они нам. Англичане даже железо с медью покупают у нас, не говоря уже о пеньке, зерне и многом другом. Так что приползут. А России нужно срочно пересматривать торговлю с иноземцами. А то получается, что в одну калитку. Они торговать у нас могут, а мы торговое представительство в Англии открыть нет.
Еще я бросил эту абсурдную, сумасбродную бомбу с англичанином намеренно и по другой причине. До того, как соизволил объяснить причину жестокого избиения неприкосновенного дипломата. Мне нужна была их реакция на чистый управленческий шок.
Я скользил взглядом по лицам. Кто скривился? Кто побледнел? На тех — особый прицел. Но еще внимательнее я смотрел на тех, кто сохранил идеальный «покерфейс». Демонстрировать абсолютное безразличие, когда на твоих глазах император ломает ребра послу и рушит международную торговлю — невозможно. Если человек спокоен, значит, он играет в свою, куда более страшную игру. И как бы он не был опаснее любого, кто фонтанирует эмоциями.
— Сэр Кардиган, — наконец бросил я кость изнывающей от ужаса аудитории. — Он состоял в тайном сговоре с Матроной Балк, в девичестве Монс. Они вдвоем совершили попытку отравить меня ядом.
Зал дружно, со свистом втянул воздух. Хоть понятно было, за что прилетело англичанину.
— Посему повелеваю! — рявкнул я, нависая над столом. — Лишить всё семейство Монсов всех чинов и званий! Всё их движимое и недвижимое имущество, все до последней полушки — изъять в государеву казну. А само блудливое семейство — с глаз моих долой. В кандалы — и в самый дальний сибирский острог! Матрону уже везут, иных после.
Вельможи молчали, вжав головы в плечи. Вряд ли кто-то из этих напуганных заговорщиков, идя сюда, предполагал, что я с порога начну с масштабных репрессий. Впрочем, разве безжалостная зачистка предателей — это репрессии? Это санация предприятия. Любой кризис-менеджер сперва очищает предприятие от ржавчины, зачищает, а уже потом начинается полировка и все нужное для блеска и прочности.
— Саму Матрону на дыбу не вздерну и головы не отрублю лишь потому, что баба, — брезгливо добавил я. А затем медленно, словно поворачивая орудийную башню, обвел зал тяжелым взглядом. — Но вы не бабы. Вас и на дыбу и на кол!
Я смотрел на всех, но мой прицел намертво зафиксировался на троице: старый князь Голицын, сидящий по правую руку от него князь Долгоруков и замерший чуть позади Юсупов. Вот они. Ядро оппозиции. Те, кто сегодня ночью решил меня закопать.
Я шагнул к ним ближе. Оперся на трость.
— А теперь слушайте меня внимательно, — мой голос упал до змеиного шипения, которое в абсолютной тишине должно было пробирать до костей. — Если кто еще удумал против меня чего дурное… Покайтесь. Придите ко мне сами, пока за вами не пришли мои гвардейцы. Но знайте: индульгенция стоит дорого. Прощение за измену государю я оценю ровно в один миллион рублей серебром. С каждого рода. И кто умыслил крамолу, те этот миллион имают.
Я не отрывал взгляда от побледневшей троицы. Их глаза расширились от чудовищной, немыслимой суммы.
В моей голове калькулятор уже хладнокровно плюсовал эти гипотетические миллионы к тем огромным активам, что прямо сейчас выбивали из Меншикова и Толстого. Казна наполнится так, как Петру и не снилось. Вот и капитал получится для нового, существенного, на новой основе, рывка.
А еще прямо сейчас, на глазах у всех, я виртуозно подставлял Андрея Ивановича Остермана, заставляя заговорщиков думать, что именно он сдал их с потрохами. Как раз его нет, считает прибыли от конфиската. И это еще больше вызывает подозрений, кто именно проболтался. Ну если они поняли, что я знаю о заговоре.
Когда два тигра дерутся в долине, умная обезьяна сидит на горе и ждет. Я не собирался быть обезьяной. Я был тем, кто запер этих тигров в клетке, облил бензином и теперь небрежно чиркал спичкой. Еще не решил, поджигать ли, но уже все готово к аутодафе — сожжению.