Небольшое оконце, застекленное четырьмя толстыми мутными стеклами, густо покрылось крупными каплями испарины из-за тяжелого, душного жара, стоявшего в этой комнате, где еще недавно умирал великий император.
Я не слышал, что именно прошептала прислуживающая мне женщина двум гвардейцам, стоявшим в карауле за дверью.
Створки дверей скрипнули. В спальню, тяжело печатая шаг, но стараясь не звенеть амуницией, вошли двое гвардейцев. Зеленые мундиры Преображенского полка, красные обшлага, лица суровые, но бледные. Они шли за трупом государя.
Их массивные кремневые фузеи с примкнутыми штыками хищно водили по сторонам. Переминаясь с ноги на ногу на полусогнутых коленях, бойцы мгновенно взяли под прицел всю эту скудную, от силы пятнадцать-шестнадцать квадратных метров, комнату. Императорская спальня в Зимнем дворце действительно была поразительно тесной.
— Ваше Величество… Отец родной… Как же так-то? — прохрипел один из них, ошарашенно опуская ствол.
Я приоткрыл глаза. Удивительно, но чужая память, словно внезапно загрузившийся файл в голове, тут же выдала мне их имена. Молодой, фактурный здоровяк Степан Апраксин, которому еще только предстояло в будущем стать фельдмаршалом и познать все взлеты и падения елизаветинской эпохи, и щуплый, но въедливый сержант Василий Суворов — будущий генерал-аншеф тайной канцелярии и отец того самого генералиссимуса. Сейчас же они были просто пешками. Моими пешками.
Или нет? Апраксин не является ли пасынком Ушакова? Того, кто уже собирает гвардию, по словам Меншикова. Но выбирать не приходилось.
— Чего встали, истуканы? — хрипло, но властно произнес я. — Портки мне сухие дайте. Живо.
Апраксин споткнулся на ровном месте. Суворов побледнел так, что веснушки на его носу проступили словно сажа. Они уставились на меня, как на выходца из преисподней.
— Свят, свят… — забормотал огромный Апраксин, судорожно хватаясь за крест. — Государь… помер ведь…
— Вести о моей смерти преувеличены, — сказал я.
А хотелось подзатыльник отвесить, или тростью огреть. Откуда это во мне? Понятно… Сознание реципиента почти испарилось, оставляя только фрагменты памяти, а привычки остались.
— Лекари сказали, отмучился Петр Алексеевич, — дрожащим, срывающимся голосом добавил будущий грозный сыщик Суворов, пятясь к двери. — Демон это! Морок! Бес в тело вселился!
— Ну ты-то куда? Суворов? — я в сожалении покачал головой.
Мысленно выругался. Ну конечно, начало восемнадцатого века. Суеверия гуще щей. Сейчас они в панике поднимут тревогу, сбежится вся дворцовая свора, лекари вылезут из-под кровати и снова начнут меня «лечить» кровопусканием, и тогда мне точно конец. Нужно было срочно бить по их солдатским инстинктам. Бить тем безусловным авторитетом, который они впитали с кровью.
Глава 3
Петербург. Зимний дворец
28 января 5 часов 35 минут.
— Демон⁈ — я зарычал, заставив себя приподняться на локтях. Пах тут же отозвался резкой болью, но я не скривился. — Я тебе сейчас такого демона покажу, щенок, что ты до самой Камчатки строевым шагом пойдешь! А ну, смирно!!
Гвардейская выучка сработала быстрее затуманенного страхом разума. Оба гвардейца рефлекторно вытянулись во фрунт, с грохотом впечатав каблуки в паркет.
— Слушай мой приказ, — процедил я, глядя на них тем самым знаменитым, тяжелым взглядом Петра Великого, от которого, судя по мемуарам, седели европейские министры. — Быть подле меня. Никого не пущать, надо — стрелять. Ружья зарядить!
Глаза Апраксина округлились, а Суворов громко сглотнул.
— Но Светлейший жа… он приказ…
— Да ты уда гангренная, пес плешивый, — силясь не показывать слабости и болезности, на морально-волевых кричал я, ну или хрипел.
Однако это должно было выглядеть грозно, страшно. И по глазам гвардейцев читалось, что они в ужасе. Ну еще важно не перестараться.
— А что до Меншикова, то пусть сгниет на колу, сука воровская, — продолжал я, не сразу поняв, что говорю-то я сам, но эмоции несколько чужие, да и слова.
Ни один демон, ни один самозванец в здравом уме не стал бы так говорить о всемогущем Светлейшем князе Меншикове — втором человеке в империи, которого прямо сейчас все при дворе боялись до одури. Эта грубая, предельно конкретная угроза, в которой сквозило такое знакомое, чисто петровское отношение к своему лучшему другу и главному казнокраду страны, стала для гвардейцев железобетонным доказательством моей подлинности. Морок так не ругается.