Я замолчал, с трудом переводя дух. Адреналин начал стремительно отступать, и в прорехи стальной воли тут же хлынула боль. Слабость свинцом налилась в ногах, делая их ватными. Тело кричало о пощаде. Но сбавлять обороты было нельзя.
— И последнее! — рявкнул я так, что хрусталь в канделябрах жалобно звякнул. — Завтра всем офицерам, с первыми петухами, явиться и выстроиться на набережной! Всем, без исключения. Будь то Гвардия или любой пехотный, али драгунский, конный полк в двадцати верст окрест от Петербурга. Кто явится с похмелья, кто придет неопрятным — сорву эполеты и разжалую в солдаты прямо в строю! Дозволяется не прийти лишь тем, кто стоит в карауле.
Сказал — и, не дожидаясь реакции, резко развернулся на каблуках.
Слуги едва успели распахнуть тяжелые двери. Я уходил быстро, жестко печатая шаг. Никто не должен был успеть выдохнуть. Никто не должен был задать мне ни единого вопроса. Пусть глотают этот раскаленный свинец так, как я его влил им в глотки.
Пусть теперь эти интриганы — Голицын, Долгоруков и вся их свора — мечутся в панике. Пусть ломают головы: собирать миллион отступных или поднимать бунт. Они будут нервничать, ошибаться и сдавать друг друга.
А я буду готов. Первое правило выживания при враждебном поглощении: меняй локацию. Прямо сегодня ночью я сменю свои покои на совершенно другое помещение. Обойдемся без ночных визитеров с шелковыми удавками. А сообщу я об этом новом месте лишь паре самых преданных офицеров. И сделаю это ровно за минуту до сна.
Ваша ночь будет долгой, господа заговорщики. Очень долгой.
Глава 20
Петербург. Зимний дворец.
31 января 1725 год.
Я приказал дать всем собравшимся в приемной ровно час, прежде чем отпускать. Пусть посидят в замкнутом пространстве. Не вредно будет, если посмотрят друг другу в глаза, пошепчутся. Пусть их воспаленное воображение нарисует им плахи, топоры и сибирские рудники. Время, проведенное в ожидании монаршего гнева, ломает волю лучше любой дыбы. И только после этой психологической мариновки я собирался назначить некоторым из них аудиенцию.
Сидя в резном кресле, я мысленно прокручивал в голове последний разговор с сановниками и холодел. Я силился вспомнить, не ляпнул ли я чего лишнего? Каких-нибудь современных словечек, которые ну никак не соотносятся с лексиконом восемнадцатого века?
В этой эпохе нужно следить за языком так, как никогда в жизни. Здесь от статуса «помазанника Божьего» до клейма «бесноватого, подмененного императора» — ровно один неосторожный шаг. И всё это находится в единой, монолитной плоскости религиозного восприятия мира. Ляпнешь про «коррупцию» или «сотрудничество со следствием» перед каким-нибудь фанатиком — и жди табакеркой в висок во имя спасения души государевой.
— Вроде бы лишнего не сказал, — пробурчал я сам себе под нос. — Работать!
И путь короткая встреча с главными чиновниками страны была для меня напряженной, но я, словно бы завтра помирать, не тратил ни часа своего времени зря. Сейчас меня заботил куда как насущный вопрос — Военная коллегия.
Александр Данилович Меншиков, Светлейший князь и бывший полудержавный властелин, быстро сломался. Говоря языком моего родного времени, он «пошел на сделку со следствием». Его показания были бесценны, но требовали осторожности. Хотя, чтобы выторговать себе не казнь, даже не ссылку, а назначение, пусть которое и мало чем отличалось бы от опалы, он говорил много и все, что только не спрашивали.
Я оторвался от размышлений и посмотрел на стоящих передо мной исполнителей воли моей.
— Завтра поутру приму генерал-фельдмаршала Михаила Михайловича Голицына, — произнес я ровным, не терпящим возражений тоном, глядя одновременно и на Алексея Петровича Бестужева, и на генерала Бутурлина.
Иван Иванович Бутурлин, генерал видный, исполнительный, но умом, прямо скажем, не блиставший, вдруг переменился в лице. Удивительно, но даже его неповоротливая соображалка в этот момент сработала как надо.
По одной лишь этой фразе про Голицына Бутурлин понял: должность президента Военной коллегии, на которую он так жадно облизывался сразу после ареста Меншикова, уплыла у него из-под носа. И понял он это абсолютно правильно. В истинных качествах Бутурлина как хорошего организатора, да впрочем, как и полководца, я сомневался предельно сильно. Для парадов и муштры он годился, еще лучше — мой посыльный. Но для грядущих войн — категорически нет.