Для меня, как для человека с современным мышлением, привыкшего видеть реальность сквозь призму цифр, сводных таблиц и жестких аудиторских отчетов, строгая система документооборота была не просто прихотью. Это был вопрос выживания. Я искренне, до мозга костей считал: порядок в бумагах — это порядок в голове. И это правило одинаково непреложно работает что для транснациональной корпорации, что для огромной, неповоротливой Империи.
А что касается армии… В России она как была, так и оставалась главным становым хребтом государства, главной движущей силой. В том числе и в экономическом отношении.
И была еще одна причина. Я люблю великую страну. Страну, границы которой нигде не заканчиваются, если она того не захочет. Страну, которую знают и боятся во всем мире. Я не собирался терпеть, чтобы над моим государством украдкой, прикрываясь веерами, хихикали в европейских салонах. Они должны не смеяться, а инстинктивно вжимать головы в плечи, обоснованно ожидая тяжелой, зубодробительной оплеухи за малейший косой взгляд в сторону Российской Империи.
Да и не бывает Империи без экспансии. Геополитика неумолима: империя — это как брак без исполнения супружеских обязанностей. Существовать на бумаге, конечно, может, но всем ведь понятно, что в долгосрочной перспективе подобный союз супругов обречен. Не будет законных наследников, не будет развития — и тогда стервятники в лице дальних родственников и соседей начнут с упоением растаскивать твое состояние на кровавые лоскуты.
Мои философские размышления разорвал грохот.
Стук в дубовую дверь кабинета оказался настолько тяжелым, резким и настойчивым, что Бестужев вздрогнул и выронил перо. Так к Императору нормальные люди не стучат. Так врываются убийцы или гонцы с вестью о начале войны.
Я бросил на Бестужева ледяной взгляд, приказывая оставаться на месте, а сам в три длинных шага оказался у своей кровати. Там, на прикроватном столике, тускло поблескивали начищенной сталью два заряженных кавалерийских пистолета, а рядом в ножнах покоилась шпага.
Впрочем, моя нынешняя трость с тяжелым свинцовым набалдашником в тесном помещении была оружием едва ли не более страшным, чем тонкий клинок. Я перехватил ее поудобнее, чувствуя приятную тяжесть, и взвел курок одного из пистолетов. Сухой щелчок в тишине прозвучал как приговор.
— Войди! — рявкнул я, готовый при малейшей угрозе стрелять на поражение.
Дверь распахнулась. На пороге, тяжело дыша, стоял вице-канцлер Андрей Иванович Остерман.
Я опустил пистолет, но от удивления едва не выронил трость. И поразило меня не само его появление. Поразило то, как этот невысокий, вечно кутающийся в теплые шали, начинающий полнеть интриган, который всегда передвигался мягкой кошачьей поступью, сейчас буквально отшвырнул от моих дверей плечистого главу Тайной канцелярии Ушакова!
К Андрею Ивановичу Остерману у меня накопилась масса вопросов, но его нынешняя, бешеная настойчивость подкупала. Что, черт возьми, могло выбить из колеи этого всегда угрюмого, исключительно собранного человека, чей пульс, казалось, не ускорялся даже во время дворцовых переворотов?
— Ну! Говори! — повелительно бросил я.
Но Остерман, судорожно глотая воздух, не проронил ни звука, пока гвардейский офицер с той стороны не закрыл дверь на защелку. Затем он метнул колючий взгляд в сторону Бестужева. Причем, если раньше Остерман смотрел на Алексея Петровича как на опасного конкурента, с примесью зависти и настороженности, то сейчас он глядел на него как на предмет мебели. Как на табуретку, которая нелепо выбивалась из строгой композиции моего кабинета и мешала проходу.
Я всё понял.
— Алексей Петрович, — я небрежно кивнул Бестужеву. — Пойди пока, распорядись насчет писарей, о которых мы с тобой говорили. Нынче же будем пробовать работать с ними.
Бестужев был слишком умен, чтобы задавать вопросы. Он мгновенно собрал бумаги, поклонился и бесшумно растворился за дверью.
Остерман шагнул ко мне. В его глазах стоял почти мистический ужас пополам с животным восторгом.
— Шесть миллионов сто пятнадцать тысяч… и еще пятьдесят четыре рубля, Ваше Величество, — выдохнул он заговорщицким, срывающимся шепотом, словно произносил заклинание. — Золотом и ефимками. И это… это мы еще не все сундуки вскрыли. Бриллианты не сосчитали, серебряную и золотую утварь не брали в расчет.
Сумма, озвученная в гулкой тишине кабинета, била наотмашь. Она не просто впечатляла. Для экономики XVIII века она была шокирующей.