Остерман отвесил низкий поклон и, словно помолодев на десять лет от предвкушения большой игры, бесшумно выскользнул из кабинета.
От автора:
Орк-аптекарь в Мире Тверди. Новая книга по вселенной Евгения Капбы. https://author.today/work/570306
20:30
Глава 21
Петербург.
31 января 1725 года.
Тяжелые створки дверей распахнулись, и я, чеканя шаг, стуча тяжелой тростью о паркет, как отсчитывает удары сердца метроном, вошел в малую трапезную.
Есть не хотелось абсолютно. Я плотно позавтракал утром, потом перехватил в обед. А после тяжелой болезни мой желудок настолько сжался, что теперь не требовал обжорства. Достаточно было клюнуть пищи, словно воробушку, чтобы почувствовать сытость. Грузное тело прежнего императора, привыкшее к ведрам вина и жареным лебедям, теперь подчинялось моей прагматичной, современной диете.
Но я собрал здесь свою так называемую семью вовсе не для того, чтобы набивать утробу. Настал момент истины. Нужно было раздать всем сестрам по серьгам. Жестко и окончательно определить будущее каждого, в ком течет моя кровь. Ну, и решить судьбу Катьки.
Этот раздел работы над ошибками, как бы не самый тяжелый и эмоциональный. Но если Петр не построил правильные, пусть и нейтральные, отношения в своей собственной семье, то что замахиваться на порядок в великой державе?
При моем появлении в зале тревожно зашелестели тяжелые шелка платьев. Три молодые девушки, один щуплый мальчишка и одна грузная, некогда роскошная, а теперь просто огромная баба поспешно поднялись из-за своих резных стульев и низко поклонились. Каждый излучал тревогу и атмосфера была наэлектризована.
Мой цепкий взгляд управленца сразу выхватил главное: как поведет себя юный Петр Алексеевич, мой внук при появлении императора. Мальчишка склонил голову последним из всех присутствующих. В этом читалась упрямая, дурная гордыня ущемленного наследника. Но главное — он сделал это. Значит, парнишка не настолько скуден умом, как о нем шепчутся. Инстинкт самосохранения работает, он прекрасно понимает, как теперь нужно вести себя со мной, чтобы не потерять голову.
В гробовой тишине я прошел во главу стола и тяжело опустился в кресло.
Слуга, одетый в строгий, зауженный европейский камзол, из-за которого его впору было назвать ливрейным лакеем, с трясущимися руками шагнул ко мне и принялся наливать в кубок густое, темно-рубиновое вино. Я коротким, властным жестом остановил его, когда дно едва скрылось. Пара глотков хорошего красного для сосудов мне не повредит, но всё, что больше — это уже пьянка, затуманивающая разум.
Тот же слуга, привыкший к старым порядкам, суетливо потянулся к графину с мутной, резко пахнущей сивушными маслами жидкостью, намереваясь плеснуть мне грамм сто хлебной водки. Мой взгляд, брошенный на его руку, заставил лакея оледенеть от ужаса и отшатнуться к стене.
— Более хлебного вина на столе быть не должно, — грозно сказал я.
А после в трапезной вновь повисла тяжелая, душная, почти осязаемая тишина.
Я сидел молча. Грозными, потемневшими очами, неспешно, словно прицеливаясь, рассматривал каждого из присутствующих. Я демонстративно делал вид, что в упор не замечаю сидящую на противоположном конце длинного стола Екатерину Алексеевну. Пусть попотеет под слоем своих французских белил. С ней разговор будет еще и отдельный.
— Не для того я повелел вам всем явиться этим вечером ко мне, — мой голос прозвучал тихо, но в этой звенящей тишине он ударил по ушам, словно корабельный колокол, — чтобы любезностями вас осыпать и грехи прощать.
Я выдержал театральную, леденящую кровь паузу и, наконец, перевел тяжелый взгляд прямо на жену.
— Катерина. После всего, что произошло… ты более не можешь быть моей женой.
Она дернулась, словно от удара плетью.
— Или, быть может, мне следует прямо здесь, при детях, напомнить во всех подробностях о твоих преступлениях? — брезгливо бросил я. — И что ты извести хотела меня и не только…
Я посмотрел на Петра. Да… теперь я знаю, что в деле с Алексеем Петровичем, сыном моим, не обошлось без Катьки. Она… гнида. Но я категорически не хочу больше шатать семью, или то, что ею кажется. Императорская семья — это такой институт, что расшатывая его, шатается и Россия. Так что Катьку… глаза мои чтобы ее не видели. Но и убивать не стану.