С остальными всё было более-менее ясно, предварительные разговоры уже состоялись. Но мои две дочери, Анна и Елизавета, сидевшие сейчас бледные как полотно, должны были своими ушами услышать этот приговор. Услышать разговор родителей, чтобы в будущем не плодить никаких иллюзий и недомолвок. Они должны были безоговорочно принять мое решение.
Мне предстояло выстроить для общества иллюзию правильной семьи. Как человек из XXI века, я прекрасно понимал: пришить землю к воде, заставить этих ненавидящих друг друга людей искренне любить меня — невозможно. Но это понимал Я.
А мой народ должен видеть совершенно иную картину. Империя нуждалась в стабильности. Мои верноподданные в своем жизненном укладе должны были резко откатиться в сторону традиционных ценностей. Я собирался каленым железом выжечь всю эту придворную похабщину, бесконечные любовные интриги, неприкрытые измены и откровенное блядство, которые уже начали разъедать высший свет, как раковая опухоль наступающего галантного века.
И для этого мне нужно было примерно наказать изменницу-жену, но при этом я искренне не хотел ссориться с собственными дочерьми, Анной и Лизой. Они — мой актив, моя кровь. Наказать, но не наказывая… Задачка.
— На ближайшем заседании Святейшего Синода, — чеканя каждое слово, произнес я, глядя в полные животного ужаса глаза Екатерины, — я буду требовать низложить наше с тобой венчание. Ибо жена, которая смеет в помыслах смерть своему государю-мужу, которая смеет идти поперек его воли, а вдобавок ко всему — грязно грешить прелюбодеянием, не имеет права носить императорский венец.
Я умолк. Поднял кубок с темно-рубиновым вином и сделал один маленький, неторопливый глоток сладковатого напитка, наслаждаясь тем, как рушится ее карточный домик.
Вино обожгло язык приторной сладостью. Надо будет приказать слугам, чтобы отныне мне подавали исключительно сухие вина. Весь этот лишний сахар, резкие скачки инсулина — моему изношенному организму сейчас совершенно ни к чему. Я медленно опустил кубок на стол.
Было физически приятно наблюдать, как краска стремительно покидает лицо урожденной Марты Скавронской. Белила на ее щеках вдруг стали казаться мертвенной маской. А ведь еще несколько минут назад она пыталась кокетливо улыбаться, стреляла глазками в мою сторону из-под густых ресниц, наивно полагая, что страшная гроза миновала. Думала, раз позвали за семейный стол — значит, опала прошла, и теперь всё вернется на круги своя: балы, роскошь, фавориты… Но нет.
— Да, Катерина, — мой голос звучал ровно, почти обыденно, и оттого казался еще страшнее. — Я знаю всё. Знаю о твоем гнусном участии в деле с моим покойным сыном Алексеем. Знаю о том, как меня пыталась извести ядом твоя верная наперсница… та самая, что так услужливо покрывала твои грязные амурные утехи с Виллимом Монсом. И это я еще молчу о том, что своими собственными ушами слышал каждое твое слово, сказанное у ложа умирающего императора. Я. Слышал. ВСЕ.
Замолчал, взял кубок и сделал еще один крошечный глоток. В этот раз вино показалось мне просто тошнотворно сладким. Я специально тянул время. Пусть помучается. Пусть ее разгоряченный страхом мозг рисует ей пыточные подвалы, плаху и топор палача. Ибо то решение, которое я для нее приготовил, по меркам восемнадцатого века было почти милосердным.
Ее реакция была быстрой и сокрушительной.
— Бах!
Словно тяжеленный мешок с цементом — ну, или с каким-нибудь иным, менее приличным содержимым — Екатерина грузно отвалилась на высокую спинку резного стула. Глаза ее закатились, обнажив белки, рот приоткрылся, ловя воздух, и она рухнула в глубокий обморок.
— Матушка!! — истошно вскрикнув, рванулась к ней с места Анна Петровна, едва не опрокинув свой стул.
А вот Елизавета… Елизавета лишь слегка подалась вперед и замерла. В этой пятнадцатилетней девчонке вдруг промелькнуло нечто пугающе расчетливое. Она не бросилась к матери. Она внимательно, не моргая, смотрела на меня, затем переводила холодный взгляд на бесчувственную Екатерину.
В ее прелестной золотоволосой головке сейчас с бешеной скоростью крутились шестеренки: как поступить? Как должна вести себя дочь, желающая выжить? Потрясающая, поистине звериная приспособляемость.
Я не сдвинулся с места. Брезгливо наблюдал, как слуги суетятся вокруг обмякшей императрицы, как суют ей под нос флакон с едкой нюхательной солью.
Экая, право, чувствительная натура! Или это жесткий корсет так безжалостно пережал ей ребра, что от страха стало нечем дышать? Впрочем, Катьку как в корсет ни затягивай, а телеса всё равно будут предательски выпирать. Тут подтянул — там вылезло; там запихнул — тут выплыли телеса.