Почти сразу мне позвонил Михаил, который заговорил недоуменным голосом пытаясь узнать, почему Исаев сам позвонил и попросил его прийти только к обеду.
Я удивился такому лавинообразному развитию событий, но совершенно очевидно, что в нашу с Постновым тайну был посвящен третий человек – сам Исаев и четвертый – Лешка!
– Скачи, враже, як пан каже! – изобразил я незнание. Михаилу этого оказалось вполне достаточно.
Лешка привез Постнова и Исаева за час до прихода всех сотрудников второго этажа, и вся троица собралась у меня в мониторке.
Михалыч подготовил Исаева. Я подготовил себя.
Моя мониторка на время превратилась в штаб. Я рассказал все, немного усилив реальность своими догадками и додумками, выдав их за ту же реальность. Предложил следующее: не ходить сейчас в таком странном собрании в цех. Дима хитер, зачем ему обозначаться раньше времени.
Исаев с Лешкой уехали, Михалыч остался. Мы еще немного «потерли» эту тему.
– Что-то мне подсказывает, – обмахивался своей шляпой Михалыч, – что тебя не стоит светить.
– Еще бы! – понимающе согласился я. – У меня защиты никакой, а менты мстительны. Я считаю, что вы с начальником вообще зря приперлись в такую рань.
– Нетерпение, – резонно заметил Михалыч. – Лешка, когда за ним приехал… в общем, он весь бледный сделался. Лешка испугался, говорит, что его никогда таким не видел.
Позвонил Исаев, попросил к трубке Михалыча. Какое-то время они говорили о чем-то мне непонятном, хотя наверняка, по теме Димы и, наверняка касались меня. Михалыч передал трубку мне.
– Жень, доброе утро! – взволнованно и усиленно картавя, проговорила трубка Исаевским голосом.
– Недоброе, Александр Николаевич, – показал я, что полноправно участвую в заговоре против самого Фантомаса.
– Ну, да, ну да… – задумчивым голосом, медленно проговаривал он. – Дело серьезное. Я про Диму много нехорошего знаю. Хочешь, я тебя в отпуск отправлю? А далее, видно будет…
– В отпуск? – наигранно переспросил я. – Вы имеете в виду на Канары? – не вовремя пошутил я.
Я представил огромное открытое пространство, заполненное золотым песком, солнцем и счастьем, голубую лагуну, две пальмы, гамак, натянутый между ними, два шезлонга, пляжный столик между ними. Я представил себя в гамаке. В одном шезлонге покачивается Тонечка Воробьева. На столе стоит пузатая бутылка черного стекла с надписью «CAMUS» (хотя по сюжету должна была бы стоять бутылка шампанского). На большой тарелке фрукты экзотические и не очень. Рядом с бутылкой завсегдатай моих последних видений философ Ницше топорщит огромные усы с книжного переплета. Тонечка, загорелая до шоколадной густоты, в символическом купальнике, в огромной соломенной шляпе, влюблено смотрит на меня. Я сам (вид со стороны), в коротких шортах, сандалиях на босу ногу внимательно вглядываюсь в горизонт. В руках у нас по бокалу. Бокалы наполовину заполнены благородной коричневой жидкостью.
Я поворачиваюсь к моей Тонечке Воробьевой, любуюсь ее идеальной фигуркой и, уже знакомым (мне самому), низким завораживающим голосом произношу:
– Ты, радость моя, обворожительна! Хочу тебя прямо в море! Прямо сейчас!
– Ты что, – внезапно пугается очаровательными глазами Тонечка Воробьева, – вдруг кто придет! Вон там, за пальмой, кто-то прячется!
Я выбираюсь из гамака, подсаживаюсь к Тонечке на второй шезлонг (который мгновенно сам по себе делается вдвое шире).
– Ты с ума сошла, – по родительски успокаиваю я мою подругу, – никого здесь нет!
Но тут из-за пальмы выскакивает официант Дима «бледная поганка», с подносом и шампанским в двух бокалах для нас с Тонечкой. Официант Дима угодливо склоняется и ставит бокалы на стол, загадочно улыбается, и, пятясь задом, вновь прячется за пальму.
Я беру бокал, смотрю через него на Тонечку, затем медленно переворачиваю. Шипящая жидкость быстро впитывается в песок. Я небрежно бросаю слова:
– Вино отравлено, любимая! Но наша любовь сильнее смерти!
Тонечка с удивлением и восторгом смотрит на меня и, отшвырнув в сторону свой бокал, радостно хлопает в ладоши. Из-за пальмы слышится злой мат…
Мы с Тонечкой улыбаемся, не обращая внимания на пальмовое злословие.
Дима-официант снова появляется из-за пальмы. На этот раз он несет допотопный телефонный аппарат из черного вонючего карболита, со снятой уже трубкой. Телефонный провод от самого аппарата с распущенными оголенными жилами, тащится по песку, оставляя на нем извилистый змеиный след.
– Извиняюсь, – лилейным голосом произносит официант-Дима, – Вас к телефону. Шеф!
Я удивляюсь, беру трубку. Трубка вещает далеким голосом Исаева:
– Ага! Канары! Секретаршу мою еще попроси!