В коридоре, буквально в двух шагах от незапертой двери мониторки, действительно послышался голос Исаева и Постнова. Постнов что-то говорил, Исаев поддакивал.
Я не встрепенулся, как раньше, не кинулся с подушкой и одеялом к своему многофункциональному шкафу. А самым обычным образом, как будто находясь у себя дома, встал, убрал свою постель, взял журнал передачи дежурства и сел к мониторам. Не прошло и минуты – вошел Исаев. Он что-то дежурно спросил, я что-то дежурно ответил.
– Ты смотри, не разболейся совсем. Плохо выглядишь!
– У меня температура высокая, Александр Николаевич, – соврал я.
Исаев озабоченно собрал в пятерню подбородок, «пожевал» мои последние слова:
– Температура высокая… температура высокая… Ладно, – решил он, – будет хуже, иди на больничный.
Пришел Михаил. Он тоже озаботился моим видом, но его тревога была объяснима. У него происходил какой-то важный семейный процесс. Что именно, он не рассказывал – тема была ему неприятна, да я и не спрашивал. Он просто намекал, что ему сложно меняться сменами и «ломать» свой график.
Тонечка Воробьева шла на работу, я шел домой. Зачем ей понадобилось приходить так рано, было понятно – она хотела встретиться со мной.
Я увидел ее почти на самом выходе из леса не так уж далеко от того места, где, в порыве страсти она потеряла золотой кулон. Он и в этот раз украшал ее шею.
Мы встретились, и нам обоим сразу стало понятно: в наших отношениях произошли перемены.
«Условности, условности и еще раз, условности, – подумал я. – Все это условности. Ночь, проведенная с Аней, не могла пройти для всех нас бесследно».
А моя интуиция подсказывала большее: по крайней мере, я, всегда беззаботно стремившийся к новизне, к обновлению ощущений получил их такую порцию, что почувствовал «отравление» от переизбытка.
Но я так не хотел охлаждения отношений с милой и такой привычной еврейской девушкой Тонечкой Воробьевой. И я еще не готов был осознать, что это неизбежно, если я действительно не хочу зла ее сестре Ане. Поэтому я обнял мою Тонечку, притянул к себе и нежно поцеловал. И поцелуй этот я оценил уже не так, как раньше. Я уже имел возможность сравнения…
Тонечка вела себя совершенно по-прежнему, и мне от этого становилось намного легче. Таким образом, она как бы брала на себя большую часть ответственности за то, что с нами троими происходило.
– Женька, – сделала Тонечка испуганные глаза, – от тебя пахнет! Ты пил что ли?
Я улыбнулся:
– Совсем немного, радость моя, не тревожься. Просто никак расслабиться не мог.
– Понятно, – протянула моя милая заговорщица, изображая небольшое недовольство.
Я провожал Тонечку, идя в обратную сторону. Она ничего не спрашивала про нашу с ее сестрой ночь, не решалась. Я понял, что инициативу должен проявить я.
– Ты чего так рано сегодня?
Тонечка с пару секунд помолчала, а я заметил ее волнение.
– Я знаю, – продолжил я, – что Исаев закупает очень дорогое оборудование, пресс для стружки и еще что-то… Вы вчера по этой теме уезжали в Москву?
– Да… – думая о чем-то другом, неопределенно сказала Тонечка. – Исаев вообще расширяться хочет. Наш бизнес процветает!
– Тонечка, радость моя, – взял я обычный свой тон, – но ведь ты же не только про это хочешь рассказать!
И, не дав ей ответить, вновь притянул к себе ее кудрявую головку, нежно поцеловал, используя при этом наш условный поцелуй, обещающий согласие на самые решительные действия.
– Щекотно! – заиграла Тонечка плечами. – Женька, давай не сейчас. Я действительно должна быть рано.
Я глядел в ее распахнутые глаза, немного испуганные, немного тревожные и понимал, что все нормально, что ничего страшного не происходит. Тонечка откинулась назад (мои руки крепко держали ее за талию), и смотрела не меня. Она улыбалась, и столько задора было в этой улыбке, столько озорства, что я полностью расслабился.
– Какая же ты у меня красавица, Тонечка! – абсолютно искренне восхитился я, – обалдеть!
– Правда? – лукаво приняла она мой комплимент.
– Правда! – продолжал восхищаться я.
Тонечка тоже расслабилась, и это было заметно.
– А как же наша Анечка? – уже не просто лукаво, а с выраженным озорством в голосе спросила она?
– Да! Примерно тем же тоном ответил я. – Как же наша Анечка?
Тонечка спохватилась, как-то совсем по-детски сжала губки и втянула голову в плечи.
– Женька! Ты представляешь, Анька ходит странная такая, все время улыбается и… ничего не рассказывает! Вообще ничего! И это мне-то! Что ты с ней сделал? Что вы там проделывали?
Я отпустил Тонечку из своих объятий, отошел назад на один шаг, и, принимая детское поведение моей прелестницы, театрально выражая застенчивость, потупил взор и «посверлил» мыском ноги землю, а пальчиком свою ладонь глупо ответил: