Про Нэркэс все было понятно уже в семь. Это Закиру кусать ее ухо было смешно, волнительно, неловко, а она ни капли не стеснялась. Тонкий приподнятый носик, темные глаза − переспелые вишни, довольная улыбка… Серег еще не было, а жених уже был! Махала ему потом при каждой встрече, объявляла подружкам «Мой жених», девочки одобрительно кивали, подражая мамам и бабушкам.
Выросла в хорошенькую и бойкую − про нее было приятно рассказывать приятелям в медресе. Яростно хотела богато жить и не стеснялась говорить об этом. Бывало, отец или Зайнаб отводили взгляды, когда Нэркэс хвастала покупками или обсуждала чей-то дом, а Закир только посмеивался. Их чудной книжной семейке не помешает побольше земли, побольше огня.
В это лето Закир окунулся, как в забытье. Не прочитал и не написал ни строчки, днем брался за самую тяжелую работу, вечерами ходил на гулянья — и старался не кривить лица, когда его звали хальфа Закир.
Это было лучшее лето в его жизни. Высокие костры летними ночами. Взлетающие в звездное небо качели. Тоненькая талия Нэркэс, пойманная во время игры в жмурки. Ее рука в его руке. Быстрый поцелуй, пока никто не видит. Сердце билось быстрее, не хотелось спать и есть, в жизни была опора.
А потом Нэркэс убили.
Новая мечеть в ауле появилась при нынешнем мулле. Весь гушр за несколько лет, весь хаир на Уразу, все подношения к Курбан-байраму пошли на эту небольшую беленую постройку.
Сюда собирались молиться мужчины, сюда сбегались учиться мальчишки. Девочек Рабига-абыстай, понятно, учила дома. Но Зайнаб бывала в мечети: носила отцу обед, помогала с уборкой, заглядывала в окно во время уроков, держала в руках каждую книгу. Обожала мечеть пустой и ничего в ней не боялась.
Мечеть была другом Зайнаб. Не подвела и сейчас: отец и Закир были тут как тут, переколачивали крыльцо.
Зайнаб быстрой лисой перебежала на сторону отца.
Старшина Муффазар вытолкал вперед Сашку:
− Эй, почтенный! Агзам-хазрат! Послушай, что толкует этот дурной. Говорит, твой старший, Закир, бежал с моей Алтынай из аула. Замуж ее звал. Опозорил.
− Да как же? − мулла указал на сына. − Закир весь день со мной, Абдулла-муэдзин свидетель. Подлатали лестницу и вот крыльцо… Сашка, ты чего напраслину плетешь? Будто бед мало в ауле.
Сашка и сам во все глаза смотрел на замершего с гвоздями в руках Закира. Зашептал:
− Ты, ты, ты… За плетнем ждал, целовал, бежать звал… На арбе увез…
− Кажется, плохо парню, − взволнованно произнес мулла. − Вы кормили-поили его? Сколько он запертый просидел?
Сашка и правда будто провалился в себя, замер со стеклянными глазами. А мулла отдал инструменты сыну и заговорил:
− Пойдем, ровесник Муффазар, потолкуем. Расскажешь, кто последний видел вашу Алтынай, в чем она была, что взяла с собой. Ссыщем, живая − ссыщем. Всем аулом искать пойдем. Лес, озеро, горы мелким гребнем прочешем. Не пропадут больше наши дети.
− И я первый пойду искать, Муффазар-зуратай, − Закир сжал топор в правой руке.
− Сашка, а не перепутал ли ты Закира с кем? − заговорила Зайнаб. − Ты же из-за плетня и двери глядел… Может, другой егет был? Тоже высокий, тоже в темном, но другой.
− Он, − покачал головой Сашка.
Старшина Муффазар в гневе оттолкнул его, и мальчик повалился в траву.
− Зайнаб, ни ногой со двора, − велел отец.
Она хотела возразить, но по лицу Агзама-хазрата поняла: бессмысленно. Отец и брат пойдут искать Алтынай, мама, которую любили в доме старшины, − утешать Алтынбику-апай, а ей сидеть здесь.
Разум твердил Зайнаб, что все верно. В эти страшные дни, когда гибнут и исчезают ее подруги, нужно и носа из-за ворот не казать. Но ее старый друг, гнев, жег изнутри жилы. Взрослые не дали ей осмотреть дом Миргали-агая в день смерти девочек. Не дали как следует поговорить с Сашкой. Почти не обсуждали с ней хоть что-то мало-мальски значимое. Только и оставалось, что говорить с бестолковой Алтынай, голова которой была набита бархатом и украшениями…
Вечером после похорон они сидели на бревнышках во дворе муллы − одни на всем свете.
− Что мы не ели на ауллак-аш? Что не ели Хадия и Иргиз? − шептала Зайнаб. − Ох, да ничего я почти не ела. Когда вокруг люди и интересные разговоры, кусок не идет в горло.
− И я в гостях мало ем, − Алтынай вздыхала, опускала глаза, опять вздыхала.
− Если это яд, они должны были его съесть уже без нас… Что там оставалось? Что не сразу выставили на стол? Кажется, Салима-енге приносила кустэнэс? От чего там у Камили разболелся живот?..
− А что тебе сказал Касим? Парни что думают?