− Скачи-скачи! − рвал глотку Чукай. − Растяпой был и будешь! Куда ты без меня? Набьешь брюхо, и что потом? Придумаешь, что сказать в урмане? Придумаешь, что сказать ей и отцу? Думаешь тебя по шерсти погладят, когда явишься один? Думаешь, я не донесу, что ты предатель? Думаешь не найду подходящих слов?
Ишай опять отбросил Зайнаб в сторону. Тут она уже не удержала тихого стона, но артак лишь на миг задержал на ней взгляд. Он побежал на брата, и они схлестнулись. В этот момент девочка осмелилась открыть глаза и увидела два яростных существа, измазанных в алой человеческой и черной собственной крови. Удивительным образом в бою они напоминали не людей, а кошек. Так же выгибали хребты, так же выкидывали вперед лапы.
Зайнаб совсем недолго следила за дракой. Она знала, что дикость быстро победит пустоту, что времени у нее совсем мало, что это ее последняя надежда. На каком-то неведомом, из ниоткуда взявшемся остатке сил поползла в бурелом, за широкие стволы сосен. Передвигая по земле руки, подтягивая следом израненное тело, думала о Касиме. Он был достаточно силен, чтобы забрать три жизни. Она найдет в себе силы, чтобы спрятаться за вон то дерево…
− Где девчонка? − вдруг взвизгнул позади Чукай. − Да отстань ты от меня! Отцепись! Тут дело похуже! Где она? Где?
Артаки шумно забегали среди сосен.
− Найдем, найдем, брат!
− Да уж! Ищи! Положить столько воинов на двух людишек!
− Еще загоним!
− Так ей не нужны любые! Четко же сказала! Да понятно, ты не слушал, на меня надеялся, как всегда…
− Вот ее кровь… Чую, вижу…
− Да ты сам весь в ее крови, с тебя капает… Наградил же Тенгри братом тупее сухого пня!
Спрятавшаяся за деревом Зайнаб начала обсыпать себя прошлогодней листвой, чтобы хоть немного отбить человеческий запах. А вот дыхание из-за ран было трудно сдержать, хотелось заглатывать и заглатывать воздух, получалось громко… Но бестолковый артак и шумный артак почему-то шли в другую сторону, их голоса становились тише:
− Я тебя самого ей отдам! Пускай натравит на тебя своих духов! Хоть научишься бегать, как должно артакам!
− Чукай, брат, это я ж загнал девчонку… Бегать я могу… Не обижай…
− Брюхо ты умеешь набивать, дичь терять, перечить старшим!
− Ох, отец из нас самих бешбармак сварит…
− Ты точно до ста лет не доживешь!
− Ищем же, ищем, Чукай!
− Вот будет позор, если старик Мунаш принесет дичь поважнее, понажористее… Про Кулкана молчу! Ловчее его во всем урмане нет! В его пятке больше ума и хитрости, чем в тебе!
− Может, не пойдем к ним, брат? Лесов много, схоронимся пока… Я такую славную опушку знаю за рекой, туда и русалки выходят на берег, и охота рядом добрая…
− Мы что, трусы?!
− Нет-нет, мы же артаки… Лес наш…
Голоса артаков становились все тише и тише. Зайнаб не верила происходящему: неужто выбралась? Неужто жива? Ее сердце все еще билось, воздух наполнял тело, руки и ноги были на месте… На миг для роздыха закрыла глаза, а, когда открыла, перед ней стоял он. Громадный артак, покрытый с головы до ног рыжеватой шерстью, измазанный в темной крови. У этого в лапище был меч, похожий на серп.
− Что, потеряли тебя эти пустые головы? − заговорил он глухим голосом.
Это был Илькей, теперь он вел артаков.
Зайнаб закусила губу, чтобы не закричать на весь лес. Вжалась в ствол дерева. Отвела взгляд. Вспомнила: «Бежит, спешит − преграды нет. А за ним лишь черный след».
Из родословной-шежере
Зайнаб не знала своей бабки (та умерла, когда девочке не было и года). Но ей всегда говорили, что у них одно лицо, одна фигура.
Неужто вот такая же шестнадцатилетняя девчонка росла в доме муллы Абдулгалима? Сухого, сурового, совсем не похожего на Агзама-хазрата. В его доме не было ничего, кроме пары подушек в холщовых наволочках и нескольких книг. Дочку почти святого человека, пусть и многовато для женщины знающую, замуж взяли в добрую семью. Ее мужу, темноглазому светлолицему пастуху, прочили судьбу сэсэна. Так ладно он говорил, так много песен знал, да и сам недурно складывал.
А потом случился тот день, когда ее мужа принесли мертвым с охоты. Кто говорил, напал медведь, кто − нечистая сила. Всего и осталось у Зухры − трехлетний сын, угол в доме свекра да песня:
Так бы и прожила эта тоненькая женщина в услужении у свекров свой век, не захоти ее мальчик учиться. В три зимы он одолел все, чему мог его научить аульский мулла, и запросился в медресе в большом селе.