Мать в слезы: тринадцатый год мальчишке. Дед, отцов отец, ни в какую: на какие деньги учить? Как отпустить со двора две пары рук?
И, как рассказывал Агзам-хазрат, они сбежали ночью из дедова дома и пешком ушли из аула. Всю дорогу мать улыбалась, напевала ему песни, рассказывала сказки, хотя наверняка ее сердце тоже сжималось от страха.
…В Аксаите было дворов сто пятьдесят, а то и двести. Мечеть как дворец дэва. Рынок как круг ада: гомонят, торгуются, воруют. Еле нашли двор муллы. Мать велела Агзаму подождать, вручила узел со всем скарбом, достала подарок (все оставшиеся от ее отца книги) и, закусив тонкую губу, вошла во двор. С кем и о чем она толковала за русскими воротами, он не знал, но на учебу его в медресе взяли, а мать стала жить при доме муллы и помогать его жене с хозяйством.
Отец говорил, что лучше, важнее тех лет в его жизни не было.
Он оттачивал свой ум на занятиях. Читал Фирдоуси, Саади, Хафиза, Ахмеда Яссави и Аллаяр-суфия, повторяя каждую поэтическую строку по сотне раз. Изучал арифметику, показавшую всю всю логику и соразмерность мира. Ради этого стоило терпеть бесконечные штудии Корана.
Он оттачивал свой ум вне уроков. Чего стоили его маленькие расследования! Как-то в соседском дворе поселился бес. Зимними ночами он плакал, как ребенок, и заманивал сердобольных людей в пустую холодную баню. Агзам тоже пошел на звуки, рассмотрел каждый угол бани и нашел под крышей сову, чей крик так напоминал детский плач.
В другой раз шайтан поселился в минарете мечети: по ночам там стал зажигаться свет. Как выяснил Агзам, несколько шакирдов додумались ловить в минарете голубей, жарить и есть. Дорогу себе они освещали свечами. Вечно голодных шакирдов было жаль, а божьих птиц − еще больше.
Но Агзам старался не думать, как тяжело было его эсэй. Он отводил глаза, когда вздорная жена муллы попрекала ее куском хлеба, когда не было денег на обувку и она донашивала забытые кем-то из шакирдов лапти, когда приезжал и орал благим матом дед.
У юного Агзама не было сил отказаться от медресе, сказать: хватит ученья, вернемся. Слишком лаком оказался этот пирог. Его начинка: книги, обсуждения, похвалы учителей. Его корочка: большое село, вести из разных краев, разговоры с друзьями.
Он надеялся, что хоть немного искупил долг перед матерью, когда вернулся в аул и зажил своим домом. Но, может статься, и нет: слишком быстро она сгорела, увидев Закира и Зайнаб совсем крохотными.
Иргиз
Мальчишка долго не поднимался с травы. Сразу было видно, хилый совсем.
— Вставай, малай, — подал ему руку отец. — Я охотник Якуп. Мы в лес старшинскую дочку искать пойдем. Правильно хазрат сказал, больше в нашем ауле дети пропадать не должны.
Пестрая толпа сельчан уже шла от мечети к дому старшины, превращалась в темные тени. Горой — сам Муффазар, тонкими ясенями — мулла и Закир, лисой — эта быстрая болтливая Зайнаб. Сама Шаура пряталась за отцовой спиной (хоть кто-то в ауле был пока крупнее нее!).
Мальчишка глядел недоуменно. Не понимал? Вроде давно в ауле, должен был что-то разбирать. Тем более в богатых домах в батраках ходил, Шаура видала его то у муллы, то у Миргали-агая. Интересно тогда было, откуда взялся такой светлый и веснушчатый, что твой гриб. В ауле-то народ чаще углем нарисован. Но она б нипочем не спросила! Да и отец был не из тех, кто задавал вопросы.
В итоге все-таки столковались, парнишка засеменил за ними. А Шаура уж давно не отставала от отца. Она была сильная, как лошадка. И так же опускала голову, о том ей мама всегда говорила.
Шли, понятно, в самую гущу леса. В урман. В царство теней, мхов и комаров. Кто, если не они, охотники, должны были там искать Алтынай? Нежный аульский люд знал только ягодные поляны да хоженые тропы. Туда, где можно встретить медведя или отвратительно хихикающего, быстрого артака, их нога не ступала.
Лесные люди видели все. Больше отец, конечно, но и Шауру он уже не первый год брал с собой. С той клятой зимы и брал… Мать тогда только реветь могла, а он глянул на дочку, кинул снегоступы и лук Ахата (или Ахмета?) и, значит, в лес, на охоту.
Шаура была рада. С двенадцати лет знала: нормальной девчонкой ей не быть, приданое не шить-вышивать, замуж не пойти, детей не растить. Пока малая была, не понимала, но потом аульские девчата ей растолковали. С таким ростом, с такими ручищами, с такими ножищами — кому она пара? Алпамыше?
Муллинская Зайнаб, которая родилась с тьмой сказок в голове, как-то глянула на нее и шепнула: Барсынбика. Это девушка-батыр, значит. Девушка-парень. Вот девчонки и стали ее звать Ир-кыз, а за несколько лет в Иргиз обгладалось. Отец и братья не знали, что так ее кличут. Убили бы аульских. Вот еще! Стала бы Шаура носить им свои девчачьи бедки… И плакать она почти не плакала. Только разок, когда искала сбежавшую корову за болотом.