Сейчас больше хмурилась. Со злым лицом пошла и на ауллак-аш — маму уболтала бабка Салима, или как там эту ведьму звали. Бабка Шауре не нравилась. Вот такие, как она, взрастили этих девчонок. Рядились в яркое да мягкое, в лицо улыбались да нахваливали, а за глаза хаяли лесных за грубость и неотесанность. А то и жалели, это было еще гаже.
На ауллак-аш той, двенадцатилетней Шауре было бы из-за чего разреветься. Видела: нипочем ей не догнать ровесниц. Мать натянула на нее свое лучшее, чуть не с никаха платье, так оно выглядело, как заляпанная в крови коровья шкура, рядом с нарядами девчонок. Вышивка, кораллы, мониста… Как разобраться в таком? Где добыть?
А как ловко они готовили! Какая сладкая и разваренная получилась каша! В доме охотника чаще ели мясо, драли зубами… Как нежно пели! Шаура запомнила пару строк песенки бабки Салимы, которую все подхватили, и потом катала слова в голове, как головку курута… Как много смеялись, аж голова начала болеть, и не стыдились…
И самое главное — как были красивы. Шаура незаметно смотрела на свое запястье, широченное, в бесконечных родинках, и хмурилась еще больше. И это еще не лодыжки… С них тогда, в двенадцать, все и началось. Кто-то сказал, что они у нее толстые, как стволы деревьев, у девушки де не такие должны быть, и началось обсуждение.
И вот же штука — как не отставать от отца, как загонять лося, как бежать от медведицы, ноги Шауры были хороши. А здесь, среди этих вроде как милых, славных девушек — плохи. Из-за них плохи. Нет, всего тут Шаура понять не могла, чай не Зайнаб, но держаться от этого смеха, этой каши, этих монист лучше было подальше.
Отец заговорил, только когда вышли из аула:
— Кызым, все эти дни не допытывался, что там у вас на ауллак-аш стряслось. Думал, важное что — сама скажет. Но тут беда за бедой… Так что не молчи. О чем вы там толковали? Что тебе не по сердцу пришлось?
Что тут было сказать? «Все»? Склонила голову, тяжело задышала.
— Поругались мы, — выдохнула, наконец. — Девочки дразнили пастухову Хадию. Муллинская Зайнаб заступилась, значит. И все, кто был согласен с Зайнаб, ушли домой. Под звездами ушли.
— Убиты те, кто дразнил Хадию? — нахмурился охотник.
Пришлый этот, Сашка, уставился на него, будто понял что-то. Но Шаура уже не могла молчать.
— Еще было! Еще, атай! Ведьма эта… Ой, Салима-енге спела песню… Я спеть не смогу, наговорю.
Шаура почувствовала, как полыхнули щеки, затараторила:
Отец хмурился.
— А Алтынай? Как с Хадией держалась Алтынай?
— Бэй, никак! И не замечала!
— А с Салимой-енге?
— Как все они, — Шаура хмурилась и знала, что выглядит сейчас точь-в-точь, как отец. — Любят эти девчонки сладкую кашу и сладкие слова.
— Ясно. Ищем!
И зашагал самой быстрой своей, не приноравливающейся ни к кому походкой. Шаура не отставала. Сашка трусил позади, но тоже проявлял завидное упорство.
Те девчонки были мало похожи на балованных аульских. Может быть, из общения с ними и вышел бы толк (слово «дружба» Шаура не произносила даже в голове). Тем более, они сами завели с ней разговор прошлым летом.
Шаура сразу приметила синяки на голенях смуглой Гайши. Может быть, оступилась, упала, а, может, и отходил какой славный человек. Шаура сразу приметила взгляд из-под бровей русой Марьям — мир не был ей другом, не подносил горячие, с пылу с жару баурсаки к обеду. Может быть, они — ее племя?
— Ты ж охотника дочка? Что не приходишь к нам на гулянья? — без экивоков начала Марьям, не отвлекаясь от сбора смородины.
— Больно надо, — огрызнулась Шаура.
— У, какие мы добрые! — усмехнулась Гайша.
— Жалко твоих братьев, — совсем уж на опасную дорожку ступила Марьям. — Батыры! Все девчонки заглыдывались!
— Тоже поди ночей не спала из-за них? — Гайша подтолкнула подругу.
— Ты при Мурате не ляпни! Так «приласкает»!
— Еще калыма не обсудили, а ты уже боишься… Тьфу! Хочешь всю жизнь собачится, как мои? Вон, спросим лучше у охотниковой дочки, как задать самому Мурату… Если она на медведя ходит, аульскому парню точно сможет показать.