Дом Якупа должен был показаться Сашке домом великана. Высокие потолки, широченный урындык, медвежьи шкуры вместо паласов. Еды мать тоже вынесла гору — знала, чем утешить дочь.
Отец вернулся, когда они уже облизывали пальцы после жирного казы.
Оглядел дом, почесал бороду, позвал:
— Мать, иди тоже послушай.
Та вышла с женской половины, глаз не поднимала.
— Плохо все в ауле, утром будем уходить. И не в лес пойдем, а к людям, в Аксаит. Не пугайся, мать. То, что поселилось в ауле, страшней. Я еще одного ребенка хоронить не собираюсь.
Зыркнул на Сашку:
— Малай, давай тоже с нами.
Шаура видела, что внутри матери поселился ужас, и, не задумываясь, погладила ее по плечу. Мать вздрогнула, сбросила ее руку. Шаура всхлипнула.
— Сходи умойся, баня истоплена, — велел отец, посмотрев на ее грязное лицо, на грязное платье.
— Так поздно, — в ужасе шепнула мать.
— Я не боюсь! — Шаура вскочила, как ошпаренная.
Пока собиралась, отец рассказывал про охоту шурале.
— И Алла, видела, видела я однажды шурале, Якуп, — сказала вдруг мама.
— В лесу никак?
— Какой, в ауле… Хадича-иней приволокла на майдан… Умирающую приволокла… Баба это была из рода шурале, Харисова баба…
— А я где был?
— Забыл? За диким медом ходил.
— Так Харисова жена была из рода шурале?
— Все знают! Сжила ее со свету свекровка, но было, было…
— И Хадия его, значит, шуралиха?
— Не без того, кровь не водица.
Сашка вскинул глаза, Шаура ему кивнула.
Все было ясно: зло в этом ауле звали Хадией.
Нет, нипочем бы Шаура не пошла в баню с матерью. Даже перед ней раздеться, показать себя… Высоченную, с этими широкими плечами, с этими ногами, как стволы деревьев… Нет, невозможно.
В бане опять рыдала — и откуда слезы нашлись?
За всех, за всех обревелась. За двенадцатилетнюю девчушку, у которой подруги отобрали красоту. За четырнадцатилетнюю, у которой лес отобрал братьев. За шестнадцатилетнюю, у которой иблис отбирал родной дом.
А потом слезы закончились.
И баня, которую она никогда не любила, их старенькая баня вдруг обернулась… другом? ласковой бабушкой? Так сладко было омыть лицо прохладной, пахнущей березовым листом водой. Согреть большое белое тело на ляука. Закрыть глаза, не думать. Долго расчесывать волосы и вдруг с удивлением посмотреть на свою широкую руку. На несколько родинок у локтя, на россыпь веснушек ближе к ладони. На прилипший березовый лист на бедре. На широкие голени с заметной линией мускулов. На ступни, которые было не отмыть вовек — каждое лето ходила босая. Будто не видела никогда. Будто не ненавидела.
Банный жар усыплял. Хотелось навсегда остаться здесь, где нет смертей, диких шурале и дороги из аула.
Очнулось от того, что кто-то коснулся ее бедра. Показалось — жесткая рука, измазанная в жидкой грязи. Вскочила от омерзения: всю баню заполнял плотный темный дым. Какая-то сила попробовал сбить Шауру с ног, но она быстро взобралась на ляука, крепкой ногой пнула нечисть. А та хваталась за нее, тянула за собой.
Слышался плеск воды, неприятное мелкое дыхание. Подлый дым разъедал глаза, лез в глотку. Спину Шаура разодрала в кровь, отбиваясь ногами. Сил становилась все меньше. Липкие морщинистые руки с обломанными грязными ногтями хватали и тянули ее за голени, хватали и тянули за бедра. Одна пара рук, другая, третья… Шаура пинала, стаскивала их с себя, а они лезли из дыма, из печи, из ада вновь и вновь.
Но Шаура не сдалась, пока не услышала скрип банной двери, пока не увидела их лица. Сперва — встревоженное старческое. Собранные на лбу морщины, поджатый рот, слежавшиеся подушки щек. Потом — удивительное молодое. Вспыхнувшие стыдом и яростью глаза, взлетевшие брови, расширенные ноздри.
В тот же миг во все стороны полилась холодная вода, мучившие ее руки растворились в едком и темном дыме, и Шауре стало легче. Лицо и грудь горели от пара, но она попробовала встать с ляука, отереть щеки… Огляделась и почти без удивления поняла, что на нее обнаженную, мокрую, покрытую ссадинами смотрит мужчина.
Брат той лисицы Зайнаб.
Закир.
Потом почувствовала, как на нее натягивают кульдэк. Плотная, быстро намокшая ткань цеплялась за плечи, Шаура почему-то ничем не могла помочь, только смотрела и слушала.
— Ну, дурная, давай руку. Сюда-сюда… А ты отвернись, улым… Дело сделано, успели… Тут успели, — говорило мягкое пожилое лицо.
Салима-енге.