И Амина представляла ловкого егета, который на заре крался к табуну. Сосны до неба, туман, нежные кони в высокой траве. Его ноги ступают мягко, на его устах улыбка, это его танец… Ай! Накидывает узду на коня и ведет самого тонконогого, самого дорогого прочь.
А еще Амина представляла отца похожим на себя… Должны же были откуда взяться ее острый подбородок и курносый нос, жесткие волосы и густые брови! На бабку быть похожей было просто невозможно, а про мать и думать было страшно. В ауле шептались, что она была то ли шуралихой, то ли русской Марьей, но правды не знал никто. Новорожденную Амину отец принес в аул, как раньше приносил краденое.
Да уж, похожа она на отца! Сегодня даже пастилу стащить на смогла!
Но разве те добрые девочки, дочка кузнеца и дочка пасечника, говорили что-то про угощенье? Они сказали: «Непременно приходи на ауллак-аш». Она несла домой кизяк, а тут они, аккуратные, умытые, похожие как сестры. Амина ушам не поверила, что они заговорили с ней… Ведь она конокрадова дочка.
Но голоса добрых девочек звучали в голове, как голоса пери. Молочная каша! Песни! Сказки! Смех! А самое главное, танцы… Хотя бы посмотреть, а, может, повторить.
Пойти? Все равно пойти? Умыться в реке, сполоснуть подол платья и пойти?
Амина запустила в петуха комком земли, огляделась и побежала к воде.
Это было ее пятнадцатое лето.
Над Аминой склонилось чудовище: серая кожа со звериной шерстью на щеках, рог во лбу, тонкие черные губы, хищный острый нос, единственный глаз. Глаз глядел внимательно и печально.
Амина захотела закричать, но не смогла. Не чувствовала языка, горла, шеи. Могла только видеть. Обернулась в одну сторону: ее тонкая грязная рука измазана в чем-то алом… Во взваре для пастилы? В давленной калине? Обернулась в другую: лес. Вместо живота и ног — листва. А наверху — только небо и этот одноглазый.
— Что смотришь? — усмехнулся он. — Ты теперь тоже чудовище, хылыу. Правда, другое — уряк. А по мне в тебе есть красота… Как в тех белых бабочках…
Потом так и звал всегда — Кубаляк, бабочка.
Амина еще долго не могла поднять свое новое, казалось бы, легкое обличье. Потом долго не могла насмотреться на свой труп. Но как все приключилось, вспомнила быстро.
Как шмыгнула в крепкий и чистый дом, как забилась в угол потемнее. Она же только посмотреть… Как робко улыбнулась дочке кузнеца и дочке пасечника. Как во все глаза смотрела на массивные нагрудники, ленты-перевязи, ожерелья из монет и кораллов, пелерины из коралловой сетки других девочек. Как отдала свое сердце каждой, кто выходил танцевать в круг: Алтынсэс взлетала лебедем, Гаухар изображала щелчками пальцев прядение шерсти, Зухра гнулась, как дерево от порывов ветра.
А потом они сели вкруг, чтобы поесть молочной каши. Амина позволила себе лишь раз потянуться к казану. Распробовать, не жадничать, быть скромной… Каша и правда была чудесная: бабка никогда так не готовила, жалела масло. А когда набралась смелости и зачерпнуть еще немного, остроглазая Хадича ударила по ее ложке своей:
— Что это ты таскаешь у нас еду, конокрадова дочка? Сама ничего не принесла, а ложку тянет…
— Хадича, брось, — начали заступаться другие девочки. — Каши вдоволь, никто голодным не останется.
Но Амина уже вскочила с урындыка, побежала к двери. Скорее, скорее, какой стыд… А дальше был ее первый полет и самая страшная в жизни боль.
Амина никогда прежде не бывала в домах с высокими крыльцами.
А заходя в этот дивный дом, не стала смотреть вокруг.
Она не видела, что брат Мадины совсем рядом разложил только отточенные косы.
4.
Уряк-кубаляк, призрак-бабочка — вот кем теперь она была.
Могла облететь весь аул, и никто бы не обернулся, не заметил. Но в аул не хотелось… Там не было никого, кто ее любил. Строгая абыстай с ее наставлениями? Бессердечные девчонки, которые отнесли ее в лес и засыпали листвой? Бабка-мескей?
Нет, ей это было не надо. Она стала диким духом, как ее новый знакомец. Тот, кому разрешено быть страшным. Кто умел жить с одним глазом и клыками. Кто умел жить один. За ним и увязалась.