Про хороводы во время праздников в своем человеческом обличье она и не мечтала! Ведь там нужно было плыть в общем ряду, не просто изображать колыхание ветвей и листьев — оборачиваться в единый лес. Чувствовать, знать, когда танец переходит в игру, уметь говорить и даже шутить своими движениями. А аульских девушек еще и оценивали по живости движений, четкости дробей, легкости стремительных поворотов. Позор мог быть так велик, что Амина не хотела даже пробовать.
Танец не давался и уряк, но кое-что другое смогло его заменить, кое в чем она оказалась не безнадежна.
Начинала с малого. Отвязывала ленточки с одинокой березы, которые вешали девушки из аула — пугала их скорой смертью. Путала дороги деревенских, пришедших за ягодами и борщевиком. Подкупала лесными гостинцами бисуру, чтобы разводили беспорядок в доме. Но первой ее настоящей жертвой должна была стать Алтынсэс. Наказание давно было придумано — в ее роду больше не должны были рождаться дети. Никаких больше красавиц с тонкими косточками, медовыми косами и пухлыми губами. Пускай кровь Алтынсэс сгниет внутри ее жил.
— Месть — это правильно, — одобрительно кивала Дурткуз. — Ты вправе спросить плату с каждого, кто лишил тебя жизни.
— Но как мне это сделать?
— Надо натравить на нее духов болезни, конечно.
И вот тогда-то Амина впервые услышала мелодию кубыза.
Она собрала в ауле кучу мусора и хотела сгноить ее в лесу, чтобы приманить первого захмата. Но потом придумала кое-что получше: гнездо будет в разрушенном доме ее бабки. Та давно сгинула, а изба и так была полна грязи. Пусть «живет», полнится нечистью и пугает людей.
Но получилось не гнездо, а псарня. Духи болезни могли принимать разный облик, но к Амине сперва шли длинноногие темные собаки — каждая по бедро взрослому мужчине. Она брала к себе не всякую. Нутром чувствовала: в нужных ей изначально должна быть внутренняя злоба, хоть немного, хоть зерно.
Первый пес так и не научился нападать на того, кого нужно. Как слепой, бросался на всех. В лесу пало несколько животных. Со следующим пошло лучше: Амина натравила духа с плоской мордой и красными глазами на косулю с изящным костяком и наблюдала потом, как медленно и мучительно та умирала. Этому захмату она велела лечь у входа в дом Алтынсэс. Годами досыла потом и других, похожих на псов, летучих мышей и мух.
— А ты хороша, — оценила Дурткуз. — В том доме редко плачут младенцы.
И Амине даже не захотелось хвастаться, впервые она знала себе цену.
Она сама додумалась, что натаскивать захматов лучше по одному. Только она и он, ее слова и его уши. Каждый день, никаких долгих перерывов. Сама пришла к тому, что говорить нужно громко и кратко, никогда не отзывать команд, никогда не отменять запретов. Сама поняла, что на ее псарню лучше брать еще щенков — и не будет слуги преданнее.
А еще не хотелось признаваться Дурткуз, как она благодарна захматам, самой их природе. Духи болезни слышали только хозяина и были глухи ко всему остальному миру. Приручишь, и за них уже не нужно бороться.
Годы в человеческом ауле были днями в жизни уряк. Порой она казалась себе той же девочкой, которая просыпалась в доме бабки-мескей. Порой — настоящей правительницей своей части леса. Но многих еще нужно было завоевать, многим отомстить… Поэтому-то на ночном йыйыне, на который собиралась нежить всего края, уряк захотела появиться по-особенному.
Уходя, Ярымтык попросил Духа борти приглядывать за Аминой, и он всегда был рядом. Вот только она никогда не понимала, силен ли медведь, силен ли по-настоящему. С лесными духами он общался снисходительно и доброжелательно, как дядя или старший брат. Порой гневался, показывал мощные клыки, но никого на ее памяти не загрыз, не растерзал.
Почти без страха явилась к нему и потребовала:
— Наклонись! Я буду ездить на тебе верхом!
— Ты ополоумела, уряк, — усмехнулся медведь.
Его обступили захматы.
— Ты думаешь, Дух борти убоится твоих шалых псов и грязных мух?
Тогда Амина велела захматам обступить деревья Кетмера и Бернуша, Дурткуз и Ямлихи, которых Дух борти считал за детей. Медведь с ревом опустился на землю, и уряк взобралась на него.
На йыйыне она сперва направилась к роскошной юрте Кулкана, сына албасты из Аксаита. Говорили, он умел принимать любое обличье: и мужское, и женское, и звериное — и мало кто видел его при рогах и копытах, доставшихся при рождении. Вот и сейчас он восседал на подушках в облике человеческого юноши, а еду и питье ему подносили дивной красоты пери.
Когда она позвала его на службу, сын албасты усмехнулся: