Аун Сан предложил японскому командованию расположить бирманскую армию вдоль Иравади, там, где наступающие с запада англичане угрожали перерезать страну пополам. План был разумным. Если бы Аун Сан не предложил его, вернее всего его предложили бы сами японцы.
Наконец-то открылись двери японских арсеналов. Армия получила оружие, новую форму, башмаки.
И 17 марта на лугу, напротив пагоды Шведагон, там, где теперь раскинулся молодой парк Сопротивления, состоялся парад.
На трибуне собрались японские генералы. Над марширующими частями пролетали звенья японских самолетов.
К микрофону подошел министр обороны Бирмы, командующий бирманской армией генерал Аун Сан.
— Мы выходим в бой, в бой смертельный и решительный, — говорил боджок. Его слушали не только солдаты, не только японские генералы — его слушала вся Бирма. И те, кто пришел на парад, и те, что оставались у радиоприемников.
— Я призываю вас отдать все силы за свободу нашей страны, за свободу Бирмы. Призываю не жалеть жизни для этой благородной цели…
— Он ни слова не говорит, с кем будет воевать его армия, — сказал полковник из Кемпетаи генералу Инда.
— Нас не настолько здесь любят, чтобы Аун Сан мог особенно распространяться на эту тему.
— Еще не поздно арестовать всю эту компанию.
— И проиграть войну.
— У вас пораженческие настроения, генерал.
— Нет. Я придаю большое значение битве на Иравади.
— Когда вы признаете мою правоту, будет уже поздно.
Вдруг генерала прорвало:
— Так вот пойдите и попробуйте сейчас отнять у них оружие! Как вы это сделаете? Где у нас свободная дивизия, для того чтобы затевать бой в Рангуне?
Генерал перевел дух.
— Будем надеяться, что все кончится хорошо. Они победят, но победят с нами.
— Я не верю.
На этом разговор кончился.
— Итак, вперед, на врагов, на захватчиков. Уничтожайте их беспощадно. Вся Бирма смотрит на вас, — закончил свою речь Аун Сан.
Японское командование пригласило Аун Сана на обед по случаю выхода армии на фронт. Это был невеселый обед. Японские части с трудом сдерживали английское наступление на Иравади. Их положение на Тихом океане оставляло желать много лучшего. Из Европы поступали известия о том, что гитлеровская Германия доживает последние дни. Союзные войска приближаются к Берлину. Оси Рим — Берлин — Токио уже не существовало.
Плохое настроение было и у «диктатора» Бирмы, доктора Ба Mo. Утром он принял индийского хироманта. Хиромант долго колдовал над нежной рукой Ба Mo.
— Не убьют ли меня? — несколько раз спрашивал диктатор.
Индус не отвечал. Потом отпустил руку, вздохнул. Ба Mo почувствовал, как сердце остановилось на секунду и покатилось вниз, к животу.
— Ну!
— Нет, вы не умрете скоро, ваше превосходительство. Но судьба ваша плачевна. Я вижу по линиям вашей руки, что вам предстоит далекое и трудное путешествие, путешествие, связанное с унижениями. Ваши надежды не сбудутся. Начиная с этого года жизнь ваша пойдет вниз.
Индус неплохо разбирался в политике. Ба Mo вытер потную ладонь о таиландские лоунджи и знаком отпустил хироманта. На обеде он все время посматривал на японских офицеров. Генерал Кимура и его офицеры казались спокойными и уверенными в себе. Они по очереди произносили тосты и вежливо кланялись. Ему и Аун Сану. Ба Mo давно знал о Сопротивлении, знал уже и о Лиге. «Пускай, — думал он, — все-таки я останусь жив. Ведь я их не выдал».
Аун Сан слушал, как играет военный оркестр на хорах, и не обращал внимания на тосты. Интересно, как доехала Ma Кин Джи? Ведь, может быть, этот обед — ловушка. Может быть, армию сейчас, когда он сидит здесь, разоружают. Нет. Спокойно, Аун Сан. У тебя не выдерживают нервы. В любом случае основные руководители Лиги уже ушли в подполье. Даже если что-нибудь и случится, есть кому возглавить восстание. Осталось последнее: как бы сделать, чтобы Такин Тан Тун смог, не вызывая подозрений, уехать из Рангуна?
— Доктор, — обернулся Аун Сан к сидевшему рядом Ба Mo, — мы не используем наших лучших пропагандистов.
— Вы кого имеете в виду?
— Такин Тан Туна.
— Если он пропагандист, то не наш, — Ба Mo говорил тихо, чтобы не услышали соседи за столом. — За ним давно уже охотится военная полиция. И я не удивлюсь, если его арестуют.
— Но он же министр.