Рыжий схватился за грудь и закашлялся: дым со стороны города приближался. Утер взмокшее лицо красным носовым платком. Открыл глаза и вздохнул: несколько раз, громко.
Из сеней выбегали женщины.
Первой он увидел бездетную, длинноносую. Жену самого красивого. Упаси Бог от такого носа! Поистине мудры наши обычаи, запрещающие хасидам смотреть на женщин. Но где были глаза самого красивого, когда он приподнял фату, чтоб увидеть лицо той, которую взял в жены по закону Моисея и Израиля? М-ма! Не мое дело! Его заботы!
А вот и его собственная жена! Со всей шестеркой, тьфу, чтоб не сглазить, как Господь Бог приказал. Шесть дней Господь творил мир, а на седьмой даже Он отдыхал.
Она тоже сразу его увидела. Налетела со всей командой.
— Куда бежишь? — одернул он ее. — К чему эта беготня?
— Что? Не видишь: горит?
— Что горит? Где горит? Еврейка, где пожар, а где мы?
— Да? Посмотри на себя! Красный как морковь. Того и гляди сам, упаси Господь, загоришься.
— И даже если горит Бог весть где, так вы с детьми должны устраивать бедлам?
— Это уже всё, конец! От нас ни косточки не останется.
Рыжий постучал пальцем по лбу:
— Ненормальная! Забирай детей и иди в дом! Хочешь, чтоб они простудились?
— Мир рушится! А ты? Обо мне ты подумал? О детях? Кормилец наш! Цадикова задница!
— Подумал ли я! Мне незачем думать. Я сразу знаю. Темная ночь, вокруг все спят, а ты кричишь! Посмотри, что делают другие матери. Иди, пускай мои крошки тоже очистятся!
Во дворе уже поднялась кутерьма.
Матери высаживали детей.
Мелкота сидела на корточках, задрав до пупа рубашонки. Двор заполнился шумом и гамом. Светленький толстячок вырвался из рук высокой черной матери и со смехом погнался за белым котом. Девочки-близняшки с расплетшимися косичками дергали мать за юбку и кричали, что хотят пить. Тоненькая женщина в светлом платье с большим бантом на груди успокаивала младенца, заходящегося от плача. Подбрасывала его, дула в ротик. Длинноносая с тяжелой нижней челюстью забрала у нее ребенка, шлепнула по попке, и у крохи выровнялось дыхание. Посреди двора высокая в бархатном платье, затканном золотыми звездочками, и кружевной шали тихонько напевая, укачивала дитя на руках. От одних к другим бегала большеголовая коротышка, тоже бездетная, как и длинноносая, жена самого красивого.
Жена рыжего в съехавшем набок парике ходила со своими шестерыми туда-сюда, но не могла найти для них места.
Рыжий тоже метался по двору.
— Бедненькие овечки! Хватит уже! А ну-ка, обратно в кухню! — покрикивал он. — Темно еще, ночь. Я вам скажу, когда надо вставать, когда надо идти, когда надо всё.
Никто его не слушал. Только собственные дети принялись бегать за ним и кричать:
— Папа! Папа! Что ты себе думаешь?
— Мама уже вас подговорила, да? — Рыжий вытер красным платком нос младшенькому. — Сморкайся! Хорошо сморкайся!
Подошла мать в съехавшем набок парике.
— Я их подговорила? Дети теперь сами умные. Их не надо подговаривать. Если у них такой отец!
— Ты о чем? Какой такой? Что прикажешь делать?
— Возвращаемся домой.
— Папа! Папа! Что ты себе думаешь! — кричали дети.
— Возвращаться? Сейчас, ночью? — защищался рыжий.
Их окружила кучка женщин.
— Да! Да! — кричала большеголовая коротышка. — Надо возвращаться!
— Бедняжка, она ведь права, — подхватила мать светленького толстячка.
Вперед выступила мать девочек-близняшек:
— Дорогие евреи! Если вы сейчас же не приведете мне сюда моего мужа, отца моих цыпочек, я пойду к ручью и утоплюсь вместе с детьми. Голодные, не выспавшиеся, а тут еще, ко всему, пожар.
— А мой муж! — Горбатенькая, раскинув руки, обнимала своих детей: справа — две девочки, слева — два мальчика. — У него со вчерашнего дня маковой росинки во рту не было! Белый как мел, ни кровинки в лице! Я вчера заглядывала в дверь. Целую ночь просидел — с таким желудком! Ведь он должен пить натощак ромашку. Он всего этого, не приведи Бог, не выдержит. И нужно было мне убегать! Ничего с собой не взяла, только ромашку.
— И этот мешочек на груди. — Длинноносая протянула к горбунье руку, длинные худые пальцы рванули жабо с пуговичками и бантиками. — Что это? Серебряные кроны?
— Это все, что у меня есть, — оправдывалась горбунья. — Мужики уже не хотят брать бумажки. Не считают за деньги.
— А что у цадикши, ты видела? — Длинноносая потерла двумя пальцами уголки рта. — Целое состояние везет в платочке.