– Нам тут хорошо, – и на младенца кивнула. – Куда с малым в такую даль.
– Вам? А выступления, концерты? Что, не бузит композиторский муженёк?
– Так он же в Москву каждую субботу и воскресенье ездит. Там концерты даёт, и учениц набрал. Всё князья и графья. Княгини то бишь, и баронессы.
– Уведут…
– Я им уведу! – Матрёна двинула туда-сюда челюстью. – Уведалка срастётся.
– Ладно, так и не сказали, сам Бетховен в Вену свою назад не рвётся? – Пётр Христианович композитора больше года не видел. И сейчас его в Студенцах не было, и правда в Москву укатил.
– Рвётся иногда, – махнула рукой Василиса, – но кофе свой сварит, конфетами шоколадными заест, Петрушу покачает в люльке и отойдёт. Рояль только новый требует каждый месяц, чем старый не угодил?
– А как он с отцом Ираклием ладит? – вспомнил Брехт, что Бетховен, чтобы жениться на Василисе, перешёл в православие.
– Учит его отец Ираклий русскому языку, а ещё они хор церковный организовали и деток ещё на свирели вместе играть учат. Доволен Лёша, что религию сменил.
– Лёша?! Прикольно. Ладно, с Лёшей все ясно, а что со вторым немцем?
– Не могу я его вылечить. То же самое, что и с этим немцем. Здоровье поправила, от срамной болезни вылечила, как ты, вашество, говоришь, организм от ядов свинцовых почистила, а слышит плохо. Ему Васькин немец свою трубку слуховую отдал.
– Назад не собирается? – немец был необычный.
– Что он дурной, что ли?! Всё за Маняшей бегает, козёл старый. Рисует её и всё непотребство предлагает – нагишом её нарисовать. Я ему сказала, что если что сделает с девкой, то я ему стручок отсушу. – Грозно зыркнула Матрёна на вторую свою ученицу. Маняшу она взяла к себе после того, как выходила её от тяжёлой болезни. Брехт не понял, что это было. В письмах ему писали, что нечистый в неё вселился. Эпилепсия, наверное. Как раз Василиса была в Европах, а потом в Дербенте, вот бабке помощница и потребовалась, пациентов с туберкулёзом все больше и больше у ведьмы с каждым месяцем.
– И чем этот немец тут занимается, кроме того, как к девчуле пристаёт?
– Письмо жене написал. Должна сюда приехать. Не ладится у них с детками, все малые помирают. Скоро уже прикатит, – недовольно пробурчала бабка.
– Понятно. Ещё один терем строить будут. Так чем он тут занимается?
– В полон его болезные взяли. Всем картинки рисует. С утра до ночи малюет. Двух пареньков нанял краски ему смешивать. Вашество, ты Федьку этого турни, а то доведёт меня до греха, попотчую чем, чтобы не кидался на всех девок подряд. Да и отцы с братьями болезных княжон, чувствую, скоро дырок в нём шпагами понаделают. Ко всем подряд пристаёт, всех хочет голышом нарисовать. Седой весь, а туда же, как козлик вокруг девиц скачет.
Федька – это Франциско Гойя. Если верить письмам Антуанетты, то он узнал, что Бетховен уехал в Студенцы к ведьме лечиться от глухоты, бросил жену и работу и отправился следом. Тоже ведь глохнет. И ещё видения у него всякие бывают. Брехт всё же надеялся, что и у него, и у Бетховена – это просто отравление свинцом, но, видимо, нет. Как там, в сериале «Доктор Хаус» – это у него «аутоиммунное».
Нужно встретиться, поговорить хоть с интересным персонажем. Потом же доски на всех теремах в Студенцах поприбивают потомки. В этом тереме рисовал и пользовал княжну Растудыкскую известный испанский художник Франциско Гойя. А иногда и маменьку её княгиню…
Точно лишних дырок ему тут скоро понаделают. Стоп. А к Антуанетте этот сатир не приставал?
– Хорошо, подумаю. Говоришь, остальные болезни вылечила?
– Ну, больше всех со вшами и блохами боролись, никак в баню его запереть не удавалось. Пришлось конюхам связать немца.
– Испанца.
– Вот я и говорю – немца. Вашество, а от третьего немца меня избавь. Не хочу его лечить. Он злой. И дурной. Ещё зашибёт.
– Третий немец?.. А, так это итальянец.
– По мне, хоть чёрт с рогами, только убери его с села, мочи моей нет. Прокляну.
Нда. Третий немец оказался пшиком. Брехт его нашёл в Митаве. Не сам нашёл. Люди нашли посланные. Пётр Христианович хотел себе в Дербенте янтарную комнату сделать. Вспомнил, что из маленького янтарного кабинета, подаренного Петру прусским королём Фридрихом I в большую «Янтарную камору» переделал эту штуковину Растрелли. Тот самый граф Варфоломей Варфоломеевич (Бартоломе́о) Растрелли. А ещё вспомнил, что у него в России остались дочь и зять. Тоже архитектор и художник. Смотрел по ящику как-то передачу про итальянца. Там говорилось, что умер архитектор в Митаве, и его дочери и зятю была назначена пенсия матушкой императрицей Екатериной.
Люди итальянца обрусевшего нашли, он взялся создать эскизы для янтарной комнаты в Дербенте, но жаловался, что сейчас плохо себя чувствует. Брехт его в Студенцы и отправил. И Антуанетта писала, а теперь вот и Матрёна жалуется. Оборзел в корень этот Франческо Бартолиати, всем недоволен, на всех орёт, даже на Антуанетту. Пора этого третьего немца или турнуть, или в Дербент с собой забрать. Посмотреть нужно, чего успел наследник великого Растрелли натворить. Антуанетта по просьбе Брехта в письме попросила художника показать эскизы, так тот нарычал на неё и сбежал на неделю в Москву. Потом вернулся. А эскизы так и не предоставил. Ничего. В Дербенте такие мастера заплечных дел искусные есть, что загляденье на их работу смотреть. Научат вежеству итальянца, и за каждую потраченную копейку заставят эскизов нарисовать. Это им не Европа. Тут вам не там. Тут вам тут.