Все свободное время мы проводили вместе. Ходили в кино, любимые кафе и бары. Каждый день ужинали пиццей, потому что во всем мире не сыскать вкуснее той, что готовят в Чикаго. Разговаривали о всякой ерунде, дурачились и очень много трахались. Чистый животный секс безо всяких ухищрений, но, как сейчас помню, весь пропитанный странным болезненным отчаянием и безнадегой. Будто то были наши последние ночи, а затем — на эшафот.
Накануне отъезда Уилл повел меня гулять по городу. Стояла холодная погода, уже выпал первый снег, но мы бродили по бесчисленным улицам и я, словно гид, рассказывала Уиллу про то или иное здание и историю Чикаго в целом. Он сам почти ничего не говорил, только слушал меня и не перебивал. Время от времени мы захаживали в кафе, согревались чашечкой кофе со свежей сдобой и шли дальше, пока дорога случайно не привела нас к блошиному рынку.
Странно, но будучи собранными в одном месте, залежи разнообразного старья и прочего никому ненужного хлама каким-то совершенно непостижимым, почти магическим образом превращались в бесценные сокровища и фантастические диковинки, от которых невозможно было оторвать взгляд. Вот и сейчас Ава с восторгом в глазах ходила между импровизированными прилавками, рассматривала необычные вещицы, примеряла старинные кольца и серьги из потемневшего до черноты серебра и листала старые истрепанные книги и альбомы. Уилл шел следом, отставая на шаг, и все больше наблюдал за ней, чем обращал внимание на предлагаемые богатства. Со стороны казалось, что он отчаянно пытался запечатлеть образ Авы в памяти во всей красе, запомнить каждую мелочь, черточку и крохотную деталь. Как переливались ее рыжие волосы в тусклом свете ноябрьского солнца, как сияла ее улыбка и горели зеленые глаза. И вполне возможно, что так и было…
Вокруг было столько прекрасных вещей. Кипы книг с пожеланиями и памятными датами на первых листках, с забытыми между страниц фотографиям, фантиками-закладками и высушенными цветами. Механические игрушки с облупившейся краской, но все еще работающие, прыгающие и шумящие. Старые платки, сумки и перчатки, много лет назад украшавшие самых придирчивых модниц. Картины неизвестных художников, мольберты, кисти и холсты. Старая мебель, лампы с ткаными и стеклянными абажурами и зеркала в удивительных рамах с узором из темных пятен на идеально гладкой поверхности. Статуэтки, бусы, неполные сервизы, металлические подносы, глобусы и карты, курильницы и трубки, шахматы и карты, пережившие ни одно детство куклы и хрустальные шары. И многое, многое, многое другое.
Ава увлеченно бродила по ярмарке и то и дело прикасалась к старинным вещам с каким-то благоговением, будто в их воплощении дотрагивалась до самого времени. Будто каждая вещь могла рассказать много удивительных историй, которые ей пришлось наблюдать. Как отметки в картах чужих жизней. Целый калейдоскоп воспоминаний, переживаний и чувств.
— Смотри, — подозвала Ава Уилла к одному из прилавков, где уже минуты три копалась среди старинных открыток, и показала ему одну с изображением Тадж-Махала. На обороте быстрым стремительным подчерком было начертано короткое признание в любви и подпись. Внизу стояла дата — 13 ноября 1978 года.
— Только представь, — восхищенно произнесла Ава и посмотрела на Уилла. Он взглянул на нее в ответ, но ничего не сказал, лишь только с нежностью и легкой грустью улыбнулся. А Ава уже летела к другому прилавку с ворохом шляп, платков и шалей. Сняв перчатки, она трогала ткани, играла с кисточками на кончиках платков и примерялась к головным уборам. Выбор ее пал на черную шляпу из фетра с широкими прямыми полями и матовой лентой. Она примерила ее, покрутила головой перед услужливо предложенным продавцом зеркалом и с нарочито кокетливой улыбкой обернулась к Уиллу.