— Вымоталась, — шепнула Вивьен и бережно убрала волосы с лица дочери. Закрытые веки Авы тревожно подрагивали и она тяжело дышала ртом, но все же девушка больше не плакала и, казалось, провалилась в некую странную полудрему.
— Ей нельзя сейчас домой, — тихо, но твердо произнесла Эмма.
— Пускай останется у нас, — предложил Мэтт.
— Да, так будет лучше всего, — кивнула Вивьен, не выпуская дочь из объятий. Она не отпускала ее еще долго, пока Харрисы готовили кровать для нежданной гостьи в комнате, в которой они собирались в будущем организовать детскую, и время от времени возвращались в гостиную, чтобы проверить, все ли в порядке и не нужно ли чего еще.
В какой-то момент, когда мать и дочь были одни, Ава приоткрыла глаза и, невидящим взглядом смотря в пол, едва слышно прошептала:
— Мы же любили друг друга. Так почему?..
— Потому что любви зачастую бывает слишком мало, — с тоской ответила Вивьен, ласково проведя ладонью по волосам дочери, и ее печальный ответ и полный заботы жест окончательно погрузил Аву в липкий, тревожный, но такой нужный сон без сновидений.
— Ночь я провела у Эммы и Мэтта, но на следующий день домой так и не вернулась. Еще с утра мне пришло сообщение от Чарльза, где он предупреждал, что сегодня зайдет заберет свои вещи. Несмотря на разбитое сердце, одна только мысль о том, чтобы увидеть его, повергала меня в отвращение. Я с трудом переживала наш разрыв, но в одном была полностью уверена: даже если бы Чарльз предложил мне снова сойтись, я бы послала его к черту. Только не после того, как низко он со мной поступил. Тем более, я порядком устала от его вечного капанья мне на мозги по поводу моей работы.
Я до последнего верила в то, что мы найдем компромисс, но резкий и неожиданный разрыв открыл мне глаза. Чарльзу не было никакого дела до моих успехов, моих желаний и творческих амбиций. Ему нужно было только, чтобы я постоянно была подле него, а он был моим солнцем, моим светом. Всем. Но так не бывает. Жизнь — это больше, чем одна только любовь. Какой бы огромной она ни была.
Всю субботу я провела на работе и до последнего не решалась идти домой. Я не хотела случайно столкнуться с Чарльзом, но и мысль связаться с ним и узнать, закончил ли он собирать свои вещи, вызывала во мне омерзение. Наконец, заручившись обещанием Эммы, что в случае чего, если я действительно встречусь с Чарльзом и дело закончится новым скандалом, она приедет ко мне по первому же зову, я отправилась домой. А когда приехала… Нет, Чарльза не было, но…
Не знаю, зачем он со мной так поступил, но с его легкой руки мое возвращение в нашу квартиру стало для меня очередным ударом ножа в спину. Я сразу поняла, что именно не так, но не с первого раза осознала. Да, Чарльз забрал свои вещи. Но только свои.
Он не взял ничего из того, что мы покупали для нашего дома вместе. Ничего из того, что мы находили, когда в выходные гуляли по блошиным рынкам или торговым центрам. Ни одного сувенира из наших путешествий в другие города и страны. Ни одной книги, которые мы стопками приносили домой из букинистических магазинов. Ни одной картины… Он оставил мне все те мелочи, с помощью которых мы долгое время вили свое маленькое уютное семейное гнездышко. И все подарки, которые я когда-либо ему дарила… Все осталось на своих местах. В новой жизни без меня Чарльзу весь этот хлам оказался не нужен.
Я несколько минут простояла посреди квартиры, как вкопанная, не в силах поверить в то, что видела. Мне хотелось плакать, но я все никак не могла сморгнуть накатившие слезы. Я не могла даже дышать. А потом я…
А потом, как цунами, меня поглотила ярость.
Я разозлилась.
Прозрачный поцарапанный футляр диска и фиолетово-черная обложка. Прыткие пальцы нервными движениями раскрыли коробку и вынули диск. Поставили в проигрыватель и зажали кнопку повтора.
Мягко сыграл первые ноты сладкоголосый ситар.
Кутаясь в мелодичные звуки, точно в шелк, Ава танцующе качнулась и высоко подняла руки над головой. Глаза девушки были прикрыты, на губах играла блаженная полуулыбка. В руках была зажата граненная бутылка виски.
Ситар игриво мурлыкнул в последний раз и в тот же миг его место заняли барабаны. Резкая быстрая дробь и вот, ситар, гитары и ударные запели вместе. Звуки смешались, превратившись в полноценную песню и тогда на сцену вышел голос. Дивный и чувственный голос Мика Джаггера.
— I see a red door and I want it painted black. No colors anymore I want them to turn black…[4]
Он пел первый куплет, как если бы шептал его любимой на ушко, находясь с ней в одной постели, и Ава не без удовольствия рисовала в голове навеянные музыкой чувственные образы, не забывая щедро прикладываться к бутылке. Она пила прямо из горла, танцевала, подпевала Мику и сгорала внутри от гнева.