Маяк
Меня зовут Джон. Мне триста двенадцать лет.
В наше время так долго живут только чиновники.
Я родился в семье чиновников и никогда не знал другой судьбы.
Продлённая жизнь — это не награда. Это обязанность.
Цитадель возвышается над островом, словно каменное сердце государства. Снаружи она напоминает древний замок, но внутри — стекло, металл и технологии, о которых простые жители даже не слышали. Я провёл в её стенах почти всю свою жизнь.
Люди знают, что за пределами острова что-то есть.
Но никто не знает — что именно.
Они видят её каждый день.
Пустоту.
Чёрная бездна, окружающая остров вместо воды.
Она неподвижна. Не блестит. Не отражает свет.
Иногда кажется, будто она поглощает звук.
К ней можно прикоснуться.
Некоторые даже работают с ней.
Мы научились добывать её с помощью технологий — извлекать энергию, фрагменты, нестабильные сгустки. Государство называет это прогрессом. Рабочие называют это риском.
Я всегда верил системе.
Я был её частью.
До того дня, когда президент вызвал меня к себе.
Его кабинет находился на самом верхнем уровне Цитадели. Окна выходили прямо на край острова, где бездна начиналась без предупреждения.
— Ты устал, Джон, — сказал он, даже не глядя на меня.
Он был жёстким для всех.
Для меня — почти спокойным.
Я не отрицал. Триста двенадцать лет однотипной службы превращают даже бессмертие в рутину.
— У меня есть для тебя задание, — продолжил он. — Операция особой важности. Попытка покинуть остров.
Я думал, что ослышался.
Побег карался отправкой в шахты.
А он говорил об этом как о поручении.
— Ты должен найти двоих. Селен и Мэйк. И отправиться с ними к маяку.
Маяк находился глубоко под землёй, в зоне, куда допускались только монархи и высшие представители власти. Официально он считался частью энергетической инфраструктуры.
Неофициально — о нём старались не говорить.
— Там портал, — добавил президент. — Он ведёт дальше, чем ты думаешь.
Я хотел спросить «куда», но он уже отвернулся к окну.
Разговор был окончен.
Я покинул Цитадель и направился в пригород Кейт. Это место жило своей жизнью — ниже технологий, ниже статуса, ближе к шахтам.
Селен оказалась филологом. Она изучала древние тексты о первых годах основания острова.
Мэйк работал на добыче пустоты. Он знал её ближе, чем кто-либо.
Мы встречались раньше — редко, мимоходом. Но в тот день они ждали меня так, будто знали, что я приду.
— Президент всё-таки решился? — спросила Селен.
Я не ответил сразу.
Вдалеке, за стенами острова, пустота оставалась неподвижной.
И почему-то мне впервые показалось, что она наблюдает.
— Мы идём к маяку, — сказал я.
И в тот момент я ещё не знал, что именно этот шаг станет первой трещиной в мире, которому я верил триста двенадцать лет.
Мост
После ухода из Кейта мы направились к маяку.
У спуска в нижние районы Цитадели стояли стоки — массивные металлические арки с датчиками движения. Через них проходили все, кто спускался к промышленной зоне. Обычно здесь проверяли документы и уровень допуска. В тот день нас пропустили без лишних вопросов.
Селен заметила это первой.
— Странно, — сказала она тихо. — Они даже не сверили нас с реестром.
Я не ответил. Президент всё подготовил.
Или хотел, чтобы мы так думали.
Мы вошли в ближайший город — Чен. Он располагался ниже основной платформы острова. Здесь технологии уже не блестели. Стены были серыми, дома теснились друг к другу, а в воздухе висел запах металла и переработанной энергии.
Отсюда начиналась канатная дорога до Звонвиля.
Кабина медленно поползла вверх, над узкими улицами.
Звонвиль действительно считался одним из самых красивых городов острова. Дома с узкими балконами, мостовые из тёмного камня, фонари, которые зажигались даже днём.
Но красота не спасала его от бедности.
Люди внизу почти не смотрели вверх. Они знали, что жизнь наверху — не для них.
— Когда-нибудь ты думал, что всё это — временно? — спросила Селен, глядя в сторону пустоты.
— Всё временно, — ответил Мэйк. — Даже остров.
Слова повисли в воздухе.
Мы прошли через Звонвиль молча и вышли к докам. Здесь начиналась промышленная зона Ноутилиуса — самого нижнего уровня острова. Именно отсюда добывали пустоту.
И именно здесь она была ближе всего.
Перед нами открылся вид, который невозможно было забыть.