Как побитый, затравленный пес, плелся он по шипящему от негодования заводу, не слушая даже, как утешал и успокаивал его Рамеш, что, впрочем, никак не могло ни изменить, ни повлиять на заключительный вердикт, который вынесут неделю спустя; войдя в свой кабинет, Камил в изнеможении рухнул в кресло.
Последние четверть часа, оставшиеся до регулярно собираемого им совещания под девизом «Разделяй и властвуй», он провел в состоянии глубокого потрясения, устремив взгляд на замок в горах, очертания которого расплывались в туманной разноцветной дымке, хотя солнце упиралось лучами в лесистые склоны и воздух был чист, словно срез только что поваленного дерева. В таком состоянии его и застали члены штаба, которые на сегодняшнее чрезвычайное заседание явились в полном составе и минута в минуту.
Он ощущал на себе их осуждающие, хмурые взгляды. Одиннадцать разгневанных мужчин. Хоккеист первой лиги милосердно отсутствовал. Вот если бы пришел и он, судей было бы двенадцать. Осужденный — я, осознал Камил, он встал и, прямо глядя им в лица, начал:
— Прежде всего я хотел бы поблагодарить вас, — сказал он и вдруг ужасно смутился. — Я знаю, за три дня вы порядком устали и, конечно, сердитесь на меня. Вполне справедливо… Завтра я не выйду на работу, я получил квартиру, и у меня переезд. Вместо меня остается главный технолог, инженер Кацовский. Сегодня я составлю планы работ для отдельных участков. Их следовало бы уже составить, но вот…
— Хлоуба все подготовил, — заметил Кацовский, перелистав свою записную книжку. — Но четырнадцатого мы должны сдать график работ на июль.
— Хорошо, я сделаю, — согласно кивнул Камил и, помолчав, спросил: — У кого еще есть вопросы ко мне? Если завтра меня не будет…
— Я бы попросил на завтра отгул, — поднял руку Радек.
— Но нужно рассчитать и спроектировать новые распределители бензопровода, — напомнил Камил.
— Сегодня прикинем, а завтра я доведу до конца, — предложил Пехачек.
— Лады. Значит, завтра у тебя отгул за пятницу, — подытожил Камил.
Все поднялись как по команде и ушли. Камил остался один… Таков конец славы… Бумеранг или скорее, харакири… Непредвиденный и тем более болезненный удар головой о стеклянный небосвод. Целых два года они тут вкалывали за меня…
Среди полученной корреспонденции отыскалась и долгожданная повестка из жилкомиссии. Жилищная комиссия на своем заседании решила выделить вам квартиру первой категории в Обрницах, порядковый номер такой-то…
Камил еще раз перечитал извещение. Значит, завтра перебираться. В восемь диспетчер подгонит к нашей «башне» грузовую машину. Для четырех даже не слишком сильных парней погрузить мебель — чепуха. Две партии могли бы управиться за полдня. А нас только двое. Водитель и я.
Камил снял трубку и набрал номер лаборатории.
— Привет, Алена. Нет ли там Йожана?
— Как нет, с утра бушует в измерительной, прямо тайфун. Даже кофе не выпил, а на дверях повесил бумажку: «Ответственное госзадание, не беспокоить до самого отпуска», а отпуск у него, по-моему, где-то в июле.
— Ну, так я не стану его беспокоить.
— Ты сразу-то не лезь в бутылку. Слушай, да ты вроде скис, голубчик? — удивилась Алена.
— Не с той ноги встал.
— Чувствуется, что ты только-только с постели. Погоди секунду, я его позову.
Камил тяжело вздохнул. Репутация у меня здесь — неважнецкая.
— Салют, Камил. Про что речь?
В голосе Пепы — энергия, он набит ею, будто заряженный аккумулятор.
— Привет, — отозвался Камил и вдруг замялся, не зная, что сказать. Просить по горло занятого кандидата наук помочь перетащить мебель…
Наконец он решился.
— Нам дали квартиру, Пепа. В Обрницах. И вдруг я обнаружил, что, собственно, мне некого просить помочь перебраться. Совершенно некого, вот разве что тебя.
— По-моему, тебе пора просить помощи у «службы доверия». Не из-за переезда, с этим мы справимся играючи, но ради тебя самого — по-моему, ты явно не в себе.
— Так это не только по-твоему, друже.
— Однако серу со спичек не глотай, она давно уже не ядовита. Сраму не оберешься. Но если надумаешь — у меня роскошные препараты, тупица. Ну что же, где и во сколько?
— В половине девятого у нас.
— Прекрасно. И приготовь шамовку, наверняка мы здорово проголодаемся.
— Мерси.