Камил испуганно поднял глаза. Таким отца ему еще не приходилось видеть. Багровое лицо, вздымающаяся грудь, сжатые кулаки. Он был грозен.
— Вот это прекрасно… Я вижу, ты намерен продолжить дискуссию, — произнес он с деланным спокойствием.
Отец, вот-вот готовый взорваться, вдруг нахмурился и устало опустился на стул против него.
— И тебя не стошнило после того, что ты наговорил матери? Да понимаешь ли ты, как далеко зашел и куда катишься?
— Я рад, что в понедельник на заседании ты тоже отдал себе в этом отчет. Неприятность, произошедшая со мной, могла случиться с кем угодно. Никто из тех, кто там был, этой истории не раздул бы, если бы не ты… Но ты ведь — воплощенная справедливость. Именно ты создал там благоприятную атмосферу, чтоб меня раздраконили. Благодарю за поддержку…
— Ты считаешь, что я тебя подсидел? — Это даже не был вопрос, скорее — заклятье. И Камила рассердила его несуразность.
— Я вообще ничего не думаю, мне все абсолютно ясно. Я получил свое место, ничем особенно его не заслужив. Только ты да такие, как ты, места свои и должности добывали годами. Я раз сто, а то и больше слышал, как вы начинали с двенадцати сотен. А я два года проработал и уже получаю свыше трех тысяч. Да откуда я взялся, такой ловкий? Как отважился? Это у тебя просто в печенках сидит. Этакое пятно на твоей пресловутой беспорочности. Рыцарь, благородно отказавшийся от чести стать директором, и вдруг приводит на завод своего сыночка!
— Какой же ты дурак — вздохнул отец.
— Премного благодарен за высокое признание.
Лицо отца избороздили морщины.
— Тебе никогда не бередило душу, что ты сидишь на должности инженера-механика, хотя среди твоих подчиненных как минимум человек пять более способных и опытных, чем ты? В понедельник на совещании заместителей тебя предложили наказать за аварию. Перевести на должность старшего инженера технического отдела. И славно все обосновали. Формально ты был бы наказан. В подчинении у тебя никого бы не стало, ты ни за чтобы уже не отвечал, а кто-то последовательно контролировал бы тебя самого. Что касается зарплаты — это даже на одну категорию выше. Ну как, теперь ты начинаешь соображать?
Камил опустил голову на руки. Словно на него катила мощная сокрушительная лавина. Или отца так допекло, или он меня ненавидит.
— Конечно, ты был против? Право вето!
— Я бы презирал себя, если бы одобрил это перемещение.
Камил истерически расхохотался.
— Моему пониманию это недоступно. — Он покачал головой, а потом взвился: — И чего ты ангельские свои добродетели не распространяешь на одного себя? Это ты можешь мне объяснить?
— Бедняга, — выдохнул отец.
Камил насупился.
— Бедняга, говоришь? Как бы тебе тут не дать маху! Не рассчитывай, что я безропотно позволю себя уничтожить. Это еще вполне дискутабельно, я ли один виноват в этой аварии. О неисправности знал Хлоуба, еще получше, чем я, да и тебе тоже это было небезызвестно, поскольку он тебе сразу сгоряча все выкладывал. Вот оно как, двое беспорочных. Два казака, которые без малого тридцать лет назад поставили завод на ноги, и он по сей день смердит у людей под носом. А я полагаю, что старший мастер по капитальному ремонту и технический директор предприятия вполне компетентные личности, чтобы проанализировать и исправить промах одного зарвавшегося механика, который даже понятия не имеет, как выглядел химзавод во время бомбардировок.
— Вон! — Отец грохнул кулаком по столу и встал. — Вон отсюда, чтоб глаза мои тебя не видели!
— Не тебе вышвыривать меня из дому! Мне ты твердишь, что я не выношу правды, а сам ее тоже терпеть не можешь. Я уйду отсюда, когда захочу сам.
Отец покачал головой.
— Здесь ты уже не живешь, Камил. Семья у тебя в Обрницах, и если ты боишься идти домой, то отвечай за это один. А теперь проваливай! Я не желаю находиться под одной крышей с таким засранцем!
Камил положил вилку и отодвинул тарелку.
— Ладно, пусть будет по-твоему. Но помни, если тебе, случаем, захочется сказать мне что-нибудь другое, то прошу обращаться ко мне на «вы»! — крикнул он и мимо плачущей матери вышел из квартиры вон.
Даже не вызвав лифта, помчался вниз по лестнице.
На улице уже было темно. Внезапно ставший чужим и враждебным, город сиял тысячами блуждающих огней. Ярость ослабевала, сменяясь раскаянием и чувством вины. На сто километров вокруг нет никого, кто ждал бы меня, нет места, куда я мог бы вернуться, нет никого, кто обрадовался бы моему приходу. Все сбросили меня со счетов. Да ведь не плакать же из-за этого.