Петр лишь придурковато глазел на столик. Он походил на игрока, который, открыв последнюю карту, обнаружил, что проиграл все. Неужели я мог завидовать этому ничтожеству.
— У меня нет такой суммы, — сокрушенно выговорил он.
— Не валяй дурака.
— На самом деле при себе нет. В последнее время поиздержался, были кое-какие расходы… Надо пойти в банк.
— Ну что ж, выкладывай пока пять, — отозвался Камил и швырнул на стол Пехачеков проект. — А шестнадцать я подожду пару дней, может, тебе удастся убедить мою бывшую супругу вернуть эту сумму. Но сомневаюсь. Умнее раздобыть ее до субботы. Не пытайся морочить мне голову, будто все свои деньги ты хранишь в сберкассе.
Петр развернул проект и, явно разочарованный, рассматривал его.
— Не многовато ли? — слабо попытался он протестовать.
— Для такого, как ты, отвратно мало…
Рядом раздались звуки музыки.
— Ну, так поспеши, ждать мне неохота.
Петр нерешительно отошел от столика, открыл шкаф и вынул оттуда черную металлическую коробочку.
Если сейчас войдут или сам Петр спрячется за стойку, все кончено, пронеслось в мозгу у Камила, и он явственно ощутил, как болезненной судорогой свело желудок. Петр, однако, покорно отсчитал деньги и протянул их Камилу.
— Подумай, может, все-таки доведешь дело до конца, ведь чепуха осталась, — чуть ли не молил он.
Камил сунул поданные банкноты в карман и с омерзением взглянул на него.
— Мне теперь блевать охота. — Он брезгливо поморщился. — В субботу я зайду за остальными деньгами и, надеюсь, мы увидимся в последний раз. Где тебя искать?
— Дома. Или на даче. Пока не знаю…
— Ну, как-нибудь я тебя разыщу.
Будто в гангстерском фильме, мелькнуло у него, когда он покидал бар и вдруг ощутил прилив небывалых сил. С двадцатью тысячами в кармане я свободно могу ехать куда угодно. Хоть в Пршибрам. Конечно, в Пршибрам, потому что там чувствуешь пульс жизни, там можно делать деньги. А деньги понадобятся. Деньгами можно откупиться и от одиночества. Куда бы я ни поехал, все равно один. И этого нельзя недооценивать.
Загородная бензоколонка сияла издали, словно маяк. Камил пристроился на нужную полосу, нажав кнопку, прямо из кабины открыл бак и наполнил его до краев.
Было уже поздно, рабочий у колонки готовился закрыть ее и нервничал. Достаточно было запустить мотор и к серии своих преступлений присоединить еще и эту кражу, но в этом нет надобности, подумал Камил, приплатив сверх положенного десять крон. Рабочий растаял, любезно протер фары, пробку бака, вычистил переднее ветровое стекло и, неожиданно сердечно улыбнувшись, простился.
С пьянящим ощущением, что теперь можно катить хоть до самых Кошиц, что в этой машине уместится целый мир, что тут можно спать и жить, Камил отъехал от бензоколонки, но уже на ближайшем перекрестке в растерянности остановился: дороги разбегались в трех направлениях, и он не знал, какое ему предпочесть.
«Мне теперь блевать охота…» — припомнились ему слова, которые он высокомерно бросил в лицо Петру и которые не более часа назад с невиданной резкостью швырнул ему в лицо его же собственный отец, и Камила вдруг объял страх. Все-таки что же я делаю? Лжец, вор, аферист и вымогатель Камил Цоуфал. Примерно воспитанный сын принципиального поборника справедливости, первого заместителя Цоуфала…
— Блевать охота, Камил! — произнес он вслух, включил скорость, так что в коробке передач металлически громыхнуло, и стремительно двинулся прочь от перекрестка. Куда глаза глядят, лишь бы ехать, ехать, только не отдавать себя на съедение собственной совести.
На восьмидесяти километрах промчавшись по Литвинову, он проскочил перед самым носом трамвая, на повороте у вокзала двумя колесами въехал на тротуар, после столь серьезного предупреждения несколько замедлил ход и величаво — ведь никто его не преследовал — поплыл неровным шоссе по направлению к Мосту.
Над темным покатым склоном за виадуком полыхало пламя двух факелов. Двух вечных сторожевых костров химзавода. Камилу стало тоскливо и взгрустнулось. По чему-то безвозвратно ушедшему, что уже никогда на вернется. Это пышущее жаром зарево, как нимб обрамляющее заводской небосвод, было неразрывно связано с той порой, когда у отца еще находилось для меня время… С десятого этажа большого дома мы смотрели на клубы красного огня, полыхавшего вдали, и огромная теплая отцовская рука через тоненькую пижамку согревала мое тело. Вот этот шипящий взмах пламени означает вытяжку.