Камилу предоставлялось на выбор несколько довольно легких возможностей добиться разрешения пройти на завод. Достаточно сослаться на забытые ключи от квартиры, на значительную сумму денег, по ошибке засунутую в спецовку… Но ни одной из них Камил не воспользовался. Оставив в руках вахтерши документы и невзирая на протесты обеих, он прошагал к телефону, помещавшемуся в углу проходной.
— Диспетчер? Цоуфал. Да, инженер Цоуфал. Иду к себе описать аварийный случай. В воскресенье заседает комиссия, нужно все приготовить.
— Довольна? — яростно рявкнул он прямо в лицо ошеломленной вахтерше, остервенело вырвал пропуск из ее ослабевших рук и, разозленный, прошел на завод.
— Хулиган, хам, эксплуататор! И еще инженер прозывается! — услышал он за собой возмущенный голос, но, не обращая внимания, зашагал дальше.
Шум агрегатов сразу усилился. Освещенный лампами дневного света, химзавод производил угрюмое впечатление. Подобно шнуркам с подвешенными на них сверкающими кораллами, откуда-то со двора, от ворот, в глубь завода радиальными лучами расходились бетонные улицы. Огромный опустелый город. Громыхающий гигант. Мощные железобетонные стены строений и тонны благородных металлов.
Камил невольно вздрогнул и знакомой дорогой направился к своему отделу. Шипение пара, вырывавшегося из конденсационных котлов и звукопроницаемых свистящих фланцев, создавало звуковую кулису футуристического толка. Таинственный город. Город с тысячью сменщиков, работающих у разных аппаратов, женщин, вяжущих свитеры у обслуживаемых ими щитов; длинные стандартные столики с сотнями чашек для черного кофе, за которым обсуждаются жизненно важные проблемы каждой смены — той сотни лиц, что теперь скрываются за толстыми стенами. За годы совместной работы смена становится как бы семьей. У нее свои любимцы и свои злые гении, свои правители, ораторы и критики, оптимисты и пессимисты, смена радуется, грустит, шутит, сердится, принимает решения и спорит, верит и не верит, любит и ненавидит, опасается и, надеясь, ждет. Каждый пустяк приобретает для нее огромную важность. Как сегодня выглядел мастер, придя на работу, что и кому он сказал, кому что дал понять, с кем только помолчал и что он тем самым имел в виду. Если я не получу отгул на воскресенье, то в понедельник тут же подам заявление об уходе. Я на заводе уже четверть века. Пусть вместо меня подыщут кого-нибудь, пока его обучат, стократ пожалеют, что меня обидели.
«Сменщики» вели странный образ жизни. В воскресенье работали, а выходной брали посредине недели, ночью бодрствовали, а днем спали, знакомых и близких выбирали в зависимости от того, в какой смене они заняты, чтобы отдыхать можно было вместе. Камил знал их жизнь с давних пор, знал ее преимущества и невзгоды, знал людей, которые не могли ею нахвалиться, знал супругов из разных смен, которые виделись не более часа в день и один раз в месяц — день полный. Он знал эту жизнь и к этим людям, теперь отгороженным от него стеной, относился с уважением.
Подойдя к первым цехам своего отдела, он остановился и поднял голову. Уже опустилась ночь. Темный небосвод и окровавленный язык факела. Нагоняющий тоску образ, полный воспоминаний… Двенадцать лет назад я впервые пришел на этот завод. Он означал для меня девять лет работы на производственной практике, годовое отсутствие, вызванное призывом в армию, а потом два года, в течение которых я сделал головокружительную карьеру. Просто уму непостижимо, как этот монстр овладевает человеком, забирая всего целиком…
В отделе главного механика было темно. Лишь над входом горела маленькая ночная лампочка. Камил нажал главный выключатель, и белый свет разлетелся по коридорам. Здание словно ожило. Ему вдруг представилось невероятным, что он ушел отсюда только четыре часа назад. А сколько событий свершилось за какие-нибудь двести сорок минут… Четыре часа — половина смены. То есть время следования пассажирского поезда от Праги до Литвинова. Двухсерийный фильм с удлиненной программой. Невосполнимые утраты…
Перед синей гетинаксовой табличкой Камил остановился. Конец одной мечты. Конец карьеры, хотя стартовал я со скоростью ракеты. Позже я ввел в действие следующую ступень, но, наверное, забыл включить двигатель. Может быть, кончилось горючее. Или иссякли силы. Не сработало зажигание. Искра. Просто не включилась вторая ступень. После преодоления гравитационного барьера в баллистической кривой неизбежны снижение и спад. Иного ждать нечего. А взлетел я высоко. Отчаянно. Чье же имя изобразят теперь на этой дощечке?