Перекидные мостки и проблески надежды на спасение постепенно исчезали. Утомленный мозг, деградировавший от бессмысленных попыток доказать свою невиновность, терял способность изыскивать решения.
Камил смел гору предписаний и положил голову на прохладную поверхность стола. Не имело смысла что-нибудь предпринимать. Первый тур проигран начисто. На суде в воскресенье он не сможет выступить в свою защиту. Он это знал. Оставалась единственная возможность. Покаяться и признать свою преступную небрежность, великодушно отвергнув предложенное место.
«Да, товарищи, я виновен. Я понимаю, что дольше работать на этом заводе не могу, и потому прошу освободить от занимаемой должности. У меня одно желание — уехать, скрыться, чихать я хотел на ваши утешения и сочувственные похлопывания, на ваш треп — пускай, дескать, забудется, а там вернешься, вот увидишь, вернешься, народ требует обманов, ну так подкормим волков, а овечку спрячем в безопасное уединенное местечко. На все на это я и на самом деле чихать хотел, но не потому, что убежден… Просто отстраненный от дел начальник штаба никогда не смирится с тем, что станет простым писарем. Отбросив неуместные чувства и соображения, он должен крепко взять жизнь в свои руки. Настоящий мужчина не имеет никакого права на излишние эмоции, а человек «ниоткуда» должен быть свободен от всякой жалости, угрызений совести и проклятущих воспоминаний».
Камил потер глаза. Слеза — след утомления — неприятно и раздражающе щекотала лицо. Он стыдился ее и злился на самого себя. Что меня тут держит, черт побери! — подумал он. Ничего. Ровным счетом ничего. Собственно, я даже рад уехать отсюда. Лишь через два года мне стукнет тридцать, а за это время с помощью исключительно конкретных планов действия я наловчусь быть абсолютно неуязвимым. Без малейших сожалений или грусти я покину всех и вся, и именно вы, судьи и отреченцы, потонете в укоризнах и скорбных воспоминаниях!
Совершенно не понимая, где он, Камил очнулся на кожаном диване, куда, сонный, свалился ночью. Стекла были мокрые от майского дождя, шоссе перед обогатительной фабрикой блестело, будто зеркало, но здесь, в комнате, паровое отопление высушило воздух до того, что становилось дурно. Он разделся, вынул из шкафа большое махровое полотенце с красным орнаментом, которое когда-то принес из дому, обвязал вокруг пояса и, сунув ноги в сабо, протопал по бетонному коридору в облицованную кафелем умывальню. Расслабившись под потоком ледяной воды, бившей из изогнутой трубки прежнего душа, он смыл усталость предшествующих дней, а вместе с нею — и легкую уязвимость; потом, проветрив кабинет, с наслаждением съел оставшуюся ветчину, запил ее последней бутылкой пива, сварил кофе и закурил первую в этот день сигарету. С удовольствием огляделся. Первая маневренная площадь в бесконечной череде снятых комнат, общежитий и гостиниц, которые мне предстоит переменить в течение ближайших двух лет. О, если бы и там я чувствовал себя так же хорошо, как здесь!
На улице все еще не прекращался сильный дождь. Камил включил репродуктор заводского радиовещания (как раз шла передача последних известий для утренней смены), протянул руку к самой нижней полке книжного шкафа и, отыскав том «Хищные животные», растянулся на диване.
Через распахнутое окно доносился шум дождя. Странный звук. Он уловил это, только когда дикторша пожелала слушателям доброго утра и репродуктор смолк. Сетования свои дождь произносил шепотом… Странный звук. Он словно наводил тоску. Мешал батареям человеческого механизма достичь наивысшего энергетического уровня. Он обессиливал. Один древний мудрец недаром говорил: «Не сетуйте на удрученность сердца, когда идет дождь…»