Камил еле поднялся и, минуя коридор, ощупью добрался до ванной комнаты. На этот раз струя холодной воды не помогла. Скорее наоборот. Мозг будто бы съежился и с ощутимой болью бился о черепную коробку Жгучая боль при вдохе, обжигая гортань, проникала в легкие.
Ну к чему я так страшно курил и надрался? Вышел на кратчайший путь к дебильности.
Выдавив немножко зубной пасты, он вымыл и прополоскал рот водой. Желудок взбунтовался, но отвратительный привкус пропал. И чего я тут вчера откалывал? Какое-то одно зыбкое воспоминание о вчерашнем: Мирек клянется, стискивая сильными руками воображаемый отбойный молоток.
Не успел он одеться, как в комнату вошла Инка. Отдохнувшая, причесанная и на первый взгляд настроенная очень воинственно.
— Ну как спалось, Камил? — спросила она без тени недоброжелательства.
Камил смущенно ухмыльнулся. Как он спал — этого он на самом деле представить себе не мог. Вчерашнюю ночь заволокло непроницаемым туманом. Ощущение было прескверное.
— Жарко… Я сплю при открытых окнах…
— Ну что же, в другой раз… Там рядом приготовлен первый завтрак. Со вторым я уж не стану к тебе приставать.
— Мерси. Неохота.
— Не удивительно. Нализался как сапожник.
Теперь в ее жестах и словах проглянули осуждение и укор.
— Извини, если я вчера наплел глупостей. Перебрал, понимаешь…
— Чего же тут извиняться? Ты упивался собственными речами, потерял над собой контроль. Обошелся без предрассудков, а неподдельная искренность всегда многое объясняет…
— И?
— И хотя непременно желал разнести вдребезги моего отца, ты был вполне безвредный парнишка. Но я не предполагала, что ты такое барахло. У себя в доме не можешь порядок навести, а впутываешь в дрязги лучшего своего приятеля.
Камил уронил голову. Ему было невероятно стыдно.
— Спасибо за все, — проговорил он, — обуюсь — и сразу же смоюсь.
— Но наши пригласили тебя на обед. Им было бы неприятно, если бы ты вдруг уехал. Да и мне тоже. С удовольствием поглядела бы, как ты моим отцом разнесешь нашу столовую, а люстру с оленьими рогами всадишь ему в задницу. Ты похвалялся, будто он начнет мерцать, как поливочная машина. Так ты приступишь к действиям или продолжишь свою остроумную беседу? Если ты говоришь и по-испански, пусти свои знания в ход, у нас на обед «испанские птички».
Камил криво улыбнулся.
— Здорово я тебе досадил.
— Да нет. Скорее, ты мне больше неинтересен.
Она еще некоторое время глядела на него, выжидая, соболезнующе покачала головой и повернулась, чтобы уйти.
— Ты все-таки позавтракай, авантюрист.
Закрыв глаза, Камил размышлял, как ему поступить. Дальнейшее пребывание в этом дворянском гнезде было невыносимо. Последнее прибежище было потеряно. Страшные дни. Как перед казнью. Половина из них, слава богу, уже позади…
Он поднялся, в прихожей надел башмаки и выбрался на улицу. После вчерашнего ливня небо словно вымыли. Солнечные лучи обжигали лицо.
Мирек повернулся от мольберта, установленного посреди густого газона перед домом, и поднял тощую руку с кистью, похожую на антенну.
— Ну наконец, а то я уж заподозрил, не клиническая ли это смерть. И как погляжу, до нее недалеко…
— Скверно…
— Теперь-то все позади…
— Скверно из-за тебя…
— Брось трепаться…
— Это ты вчера натрепался.
— Ты и пить не умеешь, и в людях не разбираешься.
— Я тебе больше скажу. Даже тебя не понимаю. Больше ни минуты здесь не останусь. Еду, адье.
— Обидятся. — Мирек указал кистью на окна герра Готта.
— Ты же знаешь, что к ним я больше ни ногой… А ты… решился?
— Я тебе потом дам знать.
— Значит, остаешься… Не смею на тебя сердиться. Наверняка вы с Инкой сошлись на том, что я — куча дерьма. Неудачник, потерпевший крушение, любой ценой хотел перетянуть компаньона на свой пустынный остров. Факт, тут тебе лучше. Немножко терпения — и за это привезут обед на тележечке. Только не забудь, что можно сдохнуть с голоду и у стола, заполненного жратвой.
— Всего, Камил, — проговорил Мирек и повернулся к начатому полотну.
Красноречивый жест. «Прощай — и платочек. Это было прекрасно, но этого было довольно».
— Счастливо оставаться, Мира. В углу намалюй солнышко блинком. Это называется импрессионизм.
— Если поедешь мимо — загляни. Буду рад, — сказал Мирек, уже не отрываясь от полотна.