Садовая калитка была заперта, а окна особняка занавешены плотной темной шторой. Пронзительное дребезжание звонка пронеслось по всему дому, но нигде не раздалось ни шороха. Значит, Петр уехал, подумал Камил. Значит, шестнадцать тысяч ухнули. Собственно, я не очень-то и рассчитывал на них. Это было строптивое упрямство, потребность наказать прощелыгу-спекулянта.
Погода с утра стояла великолепная, и не хотелось зря терять время. Наверное, лучше поехать выкупаться в одном из трех литвиновских водоемов, а потом погреться на солнышке. Проклятущая пустота. Камил завел мотор и направился к Чешскому Иржетину.
На бетонной площадке перед дачей, поблескивая, стояло в ряд несколько машин. Со знаками Великобритании, Германии, «форд» Петра и «симка» с номером города Моста. Изнутри слышался хохот и смесь чешских, немецких и английских слов. Вавилон.
Закурив, Камил неторопливо повернул к террасе. Солнце ярко освещало ослепительно желтую штукатурку, и она сверкала, будто усеянная драгоценными каменьями. Буки на противоположном склоне сочно зеленели. Высокая трава под порывами легкого ветра волновалась, как то море. Весна здесь, в горах, всегда запаздывала, но была тем великолепнее.
Голоса, доносившиеся из комнат дачи, усилились и стали отчетливы. Ночь, любовь, деньги, свобода, наряды, ласки. Сводничество. Любовь за несколько марок. Камил поднялся по лестнице и носом к носу столкнулся с возбужденным Петром.
— Привет, Камил. Тебя нам тут недоставало… — пьяно забормотал Петр, пытаясь обнять гостя рукой, в которой держал полупустую хрустальную рюмку. — Большие торжества, — заговорщически прошептал он. — Первые клиенты, но, скажу тебе, экстракласс. Пройдем, мы отлично повеселимся.
— Достал деньги? — грубо оборвал его Камил, потому что отвращение, которое вызвали в нем назойливые приставания пьяного Петра, снова подтолкнуло наказать его.
Петр благосклонно улыбнулся.
— Сколько ты просишь? Пятнадцать? Двадцать? Если проведешь отопление, дам на лапу тридцать. Да что там тридцать, охотно выложу все сорок!
— Я подумаю, — обрезал его Камил и затолкал податливого Петра в комнату.
За столами в холле развалясь сидели несколько пижонов и четыре принаряженные девицы, на подносах стояла уйма бутылок и рюмок, горы жареного миндаля в хрустальных вазах, и среди всего этого — то ли в роли хозяйки, то ли служанки — порхала Регина. Бросив на Камила уничижительный взгляд, она презрительно улыбнулась и с гордо поднятой головой удалилась в столовую.
Зайдя в кабинет, Петр выдвинул ящик письменного стола и без звука выложил перед Камилом пачку банкнот. Камил заколебался. Этот негодяй, собственно, обеспечивает себе безнаказанность. Подачкой покупает мое молчание. И откуда он их берет? Неиссякаемым потоком деньги текут в ящики его массивного стола… Перегнув пачку пополам, Камил засунул деньги в карман. В конце концов, это можно расценить и как подарок. Получен без свидетелей и без доказательств.
— Сойдет? — спросил Петр.
— Ничего.
— А об отоплении договоримся?
— Когда мне понадобятся твои паршивые гроши, я тебе звякну! — бросил Камил, озлясь, что он не в состоянии швырнуть эти сотенные и отказаться от них, а избранная им форма наказания не произвела на Петра заметного впечатления; он хлопнул дверью. Собственно, я такая же свинья, как и он…
Сидевшие в зале образовали тесный кружок. Казалось, что они и впрямь очень веселы. Все были вдрызг пьяны и не признавали никаких запретов. Эсперанто гнусности, мелькнуло у Камила; подойдя к Регине, занятой приготовлением желто-каштанового грога — от нее так и разило ромом, — он с ненавистью хлестнул ее словами:
— Впервые вижу бабу в роли евнуха!
Он расквитался с ней за тот презрительный взгляд, которым она окинула его вместо приветствия, и через холл прошел на террасу. Сеансы любви в верхних покоях с лихвой возместят Петру все, что он вынужден был мне вернуть.