Камил почувствовал, что краснеет. Радек не баловал его похвалами, а это признание было больше чем похвала. Он был одинок. Отчаянно одинок и — в беде. Признание Радека до страдания возбудило в нем жажду дружеского доверительного участия. С другом всегда все легче. Истинный друг ближе жены. Истинный друг — это такая величина, которую всякий должен ценить, но его нужно уметь завоевать и удержать. Этим искусством Камил не очень владел. Поэтому был так одинок.
— Смеешься, — горько проговорил он.
— Ничего более серьезного я никогда тебе не говорил.
Камил снова хлебнул и — посреди нестерпимого гама — испытующе взглянул на Радека.
— Слушай, Радек, никак мне не понять, отчего ты меня ненавидишь?
Грустно усмехнувшись, Радек в задумчивости закусил губу и покачал головой.
— Знаешь, чего я тоже не могу уразуметь, Камил? Как прекрасный музыкант в повседневной жизни может быть таким дерьмом? — сказал непреклонный Радек, поставил пустой бокал на стойку и сполз со стула.
— Постой. — Камил инстинктивно схватил Радека за руку.
— Чего тебе?
Бывают минуты, когда кажется, что ты можешь вынести любую правду. Это такие минуты, когда человек скатился на самое дно, где он страшится остаться один и клянется себе, что готов выслушать любую жестокость и это принесет ему облегчение. Именно такие минуты переживал сейчас Камил. Он не собирался каяться, нет, он даже не думал об этом, он просто знал, что сейчас не может отпустить Радека.
— Ты же ничего мне не объяснил, — сказал он.
— А ты что хотел услышать? Что ты дрянь мужик? Послушай, ты вообще чего о себе воображаешь? Добра ты никому не делаешь, а хочешь, чтобы тебе кланялись, благодарили и шлепались перед тобой на задницу. Я никогда не претендовал быть блюстителем нравов, но, увидев, как ты увиваешься за этими щетками, с удовольствием набил бы тебе морду. Но в таких случаях надо советоваться с психиатром, а я тебе не врач и не судья.
Радек вырвался из рук Камила и меж стульями стал потихоньку пробираться к эстраде.
Камил остался в одиночестве. Первый приговор. Бесцеремонный и неожиданно болезненный. Изгнание, полная изоляция. Нигде никого, даже в этом кабаке. Он налил себе очередную стопку. Уже вообще не ощущая спиртного, он чувствовал только жгучее жжение в пищеводе и желудке. Опустил голову на прохладную мраморную доску стойки. Черные змееподобные жилки заплясали перед глазами. Окружающий гул, налетев шквалом, переходил в милосердное, тихое, отдаленное жужжание, а потом, снова возвращаясь, нестерпимо, до боли в голове, усиливался. Словно из дальней дали до него доносились какие-то невразумительные, неразборчивые слова. Он чувствовал, что его трясут за плечо, но не шевелился.
— Пан инженер, пан инженер, очнитесь! — убеждал его кто-то прямо над ухом.
— Такая пьянь, а еще инженер? — произнес чей-то другой, неприязненный голос (наверное, вахтерша с химзавода, пришло ему на ум), обозлившись, что какой-то адепт на место за стойкой бара корчит из себя моралиста, он раздраженно поднял голову, но ослепительно яркий белый свет ударил по глазам и раскаленной иглой проник глубоко в мозг, так что вся комната пошла кругом; пошатываясь, неуверенно, Камил сполз с высокого стула, что-то пробормотал портье в ответ на его невразумительные вопросы и, держась за перила, стал медленно продвигаться вниз, на выход.
— Ты уже уходишь? — кто-то на полпути остановил его вопросом.
Он оглянулся. Блондинка, участница давнишнего ночного кутежа, медленно шла за ним следом.
— Там страшно, — выдохнул он, махнув рукой навстречу шуму, вырывавшемуся из кабака.
Девица вызывающе рассмеялась.
— Нынче ты, наверное, не довез бы меня, а? Но мы можем пройтись пешком, там так хорошо… — Она подхватила его под руку. — Все равно Ружена поехала с Михалом. Раньше четырех-пяти не вернется.
Как все доступно и омерзительно… Камил, будто потерянный, шагнул в прохладу ночи. До пяти утра одни в комнате, снятой где-нибудь у конечной остановки трамвая. Четыре часа… Чего? Любви? Блуда? Окна, орошенное твоим учащенным дыханием, резкий ветер, бьющий в лицо, и пенистое ядровое мыло… И блудом не назовешь! Я даже не знаю имени этой девицы…
— А у нас найдется чего-нибудь выпить? — спросила она.
Прикосновение ее руки вдруг показалось ему гадким. Отступив, он поскреб в волосах и вынул из кармана смятую купюру.
— Пойди купи наверху бутылку, — глухо проговорил он.
Ее каблуки застучали по лестнице. Их поглотила звуковая кулиса отдаленной музыки. Задрав голову, Камил поглядел на небо. Оно было необычайно чистое. Черное до синевы, полное искристых, мигающих звезд, над которыми возносился многотерпеливый месяц. Свет и глубина. Бездна. Круженье. Он медленно опустил голову. На горизонте сияли красные огни газовых печей, сигналы самолетам. Отвесные столбы высотных домов с бесчисленными освещенными окнами — будто командные пункты на аэродромах, где люди не дремлют. Ленты длинных улиц, обрамленных белыми огнями неона, напоминали стартовые дорожки. Эти световые кольца пронизывали лучи сильных, зажженных уже фар. Можно сорваться и — бежать… Внезапно в нем ожило воспоминание о своих бывших домах, о двух девочках, которых он любил, задумал было оставить, но без которых, собственно, не мыслил себе жизни. Только обманывал себя, что, дескать, смогу.