— Так все же месть…
— Нет. Ты будешь принадлежать мне всюду, где я хотел бы жить.
Регина слегка отклонилась и прямо взглянула ему в глаза.
— Ты любишь меня?
— Думаю, что да.
— Значит, не любишь. Еще нет… Но вечером в воскресенье ты будешь тосковать по мне.
Камил вдруг почувствовал головокружение, от которого потемнело в глазах. Он совершенно забыл и Петра, и обещанную месть.
— Регина, я не хочу ждать до завтра…
Она покачала головой, высвободилась из его объятий и решительно поднялась.
— В восемь часов я должна открывать. Но завтра я весь день свободна. По крайней мере потешишь себя надеждой. Целых двадцать четыре часа будешь тешить себя надеждой.
Сжав губы и крепко держа руки на кожаной обшивке руля, Камил несся по Клинскому серпантину, иногда прикасаясь к волнующим изгибам тела Регины.
Не позволять желанию вытеснить чувство мести, решил он и, выходя перед своим домом из машины, пренебрег устами Регины, подставленными для поцелуя.
В лифте его обуревали угрызения совести. Здесь я совсем недавно держал на руках Дитунку, подавленно думал он. У двери квартиры почувствовал мучительное раскаяние и тоску. Я хочу, чтобы вы были здесь. Дитунка в детской кроватке, на своих нетвердых ножках, зовущая меня «Ка-ка», и ты, прекраснейшая из литвиновских женщин, хотя и в Мосте я не видел никого красивее тебя… Но маленькая прихожая была пуста, и он не нашел их ни в одной комнате. Только следы, нежные и нагоняющие тоску.
Человек — это машина, но не такая мудрая, как я предполагал, размышлял Камил. В каждой машине есть свои несовершенства, легко портящиеся детали, требующие особой осторожности и заботливого внимания. Какую же функцию в человеческом устройстве выполняет любовь?
Камил поставил на проигрыватель Симфонию судьбы и при первых печальных аккордах начал терзать себя мыслью о завтрашней запланированной и поэтому страшной измене с женщиной, которая сама вызывала его на это из непонятных побуждений, ибо ее объяснениям не следует доверять. В середине симфонии он снял звукосниматель с пластинки и заколебался.
В углу комнаты стояла высокая плетеная корзина с игрушками Диты. Кукла Мая, резиновая собачка Гаф, цыпленок Пипи. Первую пасху в своей жизни и свой первый день рождения ты проведешь без папы… Если я здесь останусь, я никогда не смогу посмотреть тебе в глаза. Охваченный сожалением, тоской и печалью, Камил поставил концерт Чайковского. Мир принадлежит только сильным и мужественным, мелькнуло в голове. Сотни людей расстались с жизнью, стремясь к безумному и невозможному, и мотивы их действий — это стартовая площадка для титанов. Три следующих дня слишком важны и слишком многое решают, чтобы я позволил себе потопить их в сожалениях и укорах совести. Камил прекратил борьбу с собой и, закрыв глаза, погрузился в музыку. Неожиданно в музыку ворвались какие-то посторонние звуки. Камил, негодуя, открыл глаза и в дверях увидел своего отца. Отец выглядел хмурым и озабоченным. Долго же я его не видел. Очень долго.
— Привет, папа, — сказал он и снова опустился в кресло.
— Здравствуй, — услышал он в ответ, но не двинулся с места.
Концерт близился к финалу. Как велик должен быть человек, создавший такое произведение. Как он должен был страдать и как должен был быть счастлив…
Наконец черный круг пластинки остановился, в репродукторах слегка шумело. Никаких других звуков не было слышно. И это было странно. Человек, стоящий за его спиной, — отец. Это тоже было непонятно. Камил жалел отца и все же чувствовал к нему какую-то неприязнь. Зачем он пришел? Посмотреть, как происходит раздвоение личности?
Вздохнув, отец медленно подошел к большому, во всю стену окну, повернулся лицом к Камилу.
— Завтра мы едем к Разловым, — заявил он тоном, не допускающим возражений.
Камил почувствовал, как у него забилось сердце.
— У Тынца проезд закрыт, но на легковой машине вы проскочите, если снова не засыпали…
— Ты ведь тоже поедешь с нами, не так ли? — Отец повысил голос, и впервые, насколько помнил Камил, этот голос дрогнул.
Камил пожал плечами. Очень заманчиво уже завтра обнять Здену и потискать Дитунку, еще совсем недавно он упивался этой картиной. Но отцовская настойчивость вызвала обратную реакцию. Я не позволю, чтобы меня тянули туда за уши.
— Увидим, — буркнул он равнодушно. — На воскресенье у меня много работы.
Отец снова вздохнул. Подойдя вплотную, он схватил Камила за плечи и повернул лицом к себе, чтобы видеть его глаза.
— Что ты за человек? — медленно проговорил он с выражением, испугавшим Камила. — Где ты живешь, Камил?