IV
Здена достала из духовки пасхального «ягненка». Надо сказать, ей было не до смеха. Камил не приехал, а это было плохо. Очень плохо.
Мать украшала двухслойный торт, каждую минуту озабоченно поглядывая то на часы, то на Здену.
— Можно выключать, Зденичка. — Она потыкала пальцем в золотистую корочку. — Хорошо пропекся, очень вкусный будет.
— Я рада, если вам понравится, — улыбнулась Здена, но мысли ее были заняты совсем другим.
Еще недавно я была счастлива тем, что могу быть полезна нашим. Этого счастья хватило ненадолго. И для кого мы все это готовим? У родителей я как кол в плетне. Десятый день нашего затворничества в «ходовском монастыре», а от Камила ни строчки… Камил, тебе, должно быть, икается. Я тут реву часами, вечером — над спящей Дитункой, ночью — в пустой комнате, убегаю из гостиной от печальных вздохов и сочувственных взглядов матери, больше не уверяю, что у тебя много работы. Ты вбил себе в башку, что заработаешь на какой-то проклятой воде… Сумасброд, наивный мальчишка, будь все так просто, стал бы Петр обхаживать тебя? Этот спекулянт обдерет тебя как липку, и я ничем не смогу тебе помочь.
Я рыдаю, глядя на наших: тридцать лет супружества, пятеро детей — и столько любви и взаимопонимания. Камил, куда исчезло наше чувство? Зачем ты убиваешь его своим бессмысленным честолюбием и болезненной страстью властвовать? Дважды в день мы с Дитункой проезжаем мимо почты, стоит набрать восемь цифр, и я могла бы сказать тебе, что мне очень тоскливо и что Дитунке послезавтра годик… Но я этого не сделаю. Больше никогда не сделаю. Дважды я пыталась это сделать, а теперь боюсь, потому что тебя может снова не оказаться дома. Равнодушные и бессмысленные гудки. От них ужасно болят уши… Я теряю надежду на то, что ты изменишься, но одновременно теряю и веру, что мы вообще сможем жить вместе.
У нас прекрасная пасха. Твой первый день рождения, а папы на нем не будет. Здена посмотрела на Диту, окруженную игрушками, и рассердилась на себя: хнычу тут, как влюбленная школьница, а Камил в это время проводит где-то воду, точнее, льет воду на Петрову мельницу. Благо дома он сейчас один — мешать ему некому. Цоуфаловы наверняка уехали на дачу в Штернберк.
Как раз когда она доставала ложкой из блюда с краской синие пасхальные яички, в прихожей раздался шум и вслед за тем радостный голос отца.
— Вот мы опять втроем. — И в кухню вбежал Карел Полак, следом за ним Милан Духонь. В руках у них были прутики вербы, парни размахивали ими, как розгами, и вид у них был довольно решительный. Двое неразлучных друзей и мои давнишние поклонники.
Милан писал мне все время, пока служил в армии, его письма лежат у меня наверху, на чердаке, в пакете.
— Ну нет, Зденка, ты ведь теперь дама… Смею ли я тебе вообще «тыкать»? — Он почесал висок. Рот до ушей.
— Ребята, сегодня не стегают, — защищалась она.
— Это генеральная репетиция, а вот в понедельник…
— Ерунда, я слышал, ты вернулась домой, вот и пришел просить твоей руки, — перебил Милан Карела и достал из-под рубашки букетик подснежников. — Немного помялись, — смутился он.
— Очень красивые.
— Сбегаю за винцом! — С видом заговорщика, втянув голову в плечи, отец полез в шкафчик за ключом от подвала.
А ребята потягивают винцо и рассказывают: зарабатываем хорошо, Прага — город большой, а мы холостые двадцатипятилетние волкодавы, в домиках у нас уже есть по две комнаты для невест, но не для каких-нибудь пражских фифочек, а для порядочных девушек, чтоб утром приготовили бы нам завтрак, днем поглядывали бы в окно, поджидая нас с работы. Впрочем, все это лет через пять. А пока мы хотим пожить на свободе. Единственная женщина, которую мы взяли бы так, прямо с ходу, — это, конечно, ты. Отец встал и убрал со стола пустую бутылку.
— Папаша, эдак мы у вас и весь подвальчик освободим, — хвастался Милан, начиная вторую бутылку. Он держал ее в ладонях, будто ласкал невесту, которую скоро повезет домой.
— Пейте, ребятки, пейте на здоровье, для кого мне его прятать?.. — угощал их отец. За окном скрипнули тормоза, отец недовольно повернул голову, кого, мол, еще черти принесли, вытер ладони о рубашку и вышел во двор.
Здена машинально взглянула на часы. Неужели?..
— Вот это гости, добрый день, добро пожаловать, — услышала она голос отца и, почувствовав, как нахлынула горячая волна радостного возбуждения, встала и поправила на себе фартук.
В кухню ввалился Камил, но при виде парней с рюмками лицо его вытянулось. Что-то пробормотав, он жалобно заморгал глазами. Дедушка Цоуфал еще в прихожей поинтересовался, где именинница, следом за ним в кухню вошла Цоуфалова с враждебно поджатыми губами, позади всех отец. Парни поднялись, стоя, допили вино, простились — кроме обоих дедушек, им никто не ответил — и ушли.